Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

Нас разместили по комнатам. Бараки были длинные, окна были как в конюшнях без стекол, затянутые мешком. В Tel-el-Cebire мой младший брат заболел, и его отвезли в госпиталь. Вскоре нас постигло горе, брат умер. Тетя долго болела, и ей необходимо было питание, жить в комнате настоящей, а не в такой, в какой мы жили, и не такую пищу, как хлеб. Ее отвезли на последние деньги в Каир.

В Египте мы жили два с половиной года, перебиваясь кое-как. В Sidi-Bishr была основана русская гимназия, и я там прошла 1, 2 классы. Наконец дядю пригласили знакомые в Чехо-Словакию, дядя поехал, и мы остались одни. Через некоторое время дядя получил место и стал хлопотать там визу. Через месяц мы получили визу и двинулись в путь. В 1922 году мы покинули Египет. Моя старшая сестра осталась в Александрии. В Прагу мы ехали через Триест. Выехав из Александрии, мы проезжали побережье Италии и были в греческих и итальянских городах: в Венеции и др. В Триесте жили недолго, пока не поставили нам визу. Потом в понедельник сели в поезд и поехали в Прагу. Ночью проезжали мы границы, и мы не могли спать, так как все время осматривали. На четвертый день мы приехали в Прагу, там нас встретил дядя и посадил на поезд в Пршибрам. До Пршибрама бы ехали часа три и приехали вечером. В городе квартир не было, и мы поселились в деревне. На другой день приехал дядя и сообщил, что я с братом приняты в гимназию. И в августе нас отвезли в Mor. Třebová. Сперва я чувствовала себя одиноко, я не привыкла к такой жизни. Раньше с пяти лет я ездила верхом, стреляла из ружья в цель, скакала по горам Кавказа и по степи на Дону, а теперь, после отъезда из России, я должна была из мальчика превратиться в тихую, смирную девочку. Сперва я очень опечалилась, но потом привыкла.

Лисивец Г.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Прежде, чем поступить в эту гимназию (В<сероссийского> с<оюза> городов), я жила в Константинополе. Нам было трудно жить, я не забуду этого никогда. Я жила с папой одна. Мы жили в общежитии в Буюк-Дере, в общей проходной комнате, было очень неудобно, места мало, грязь, да вообще во всех неудобствах. Папа приходил с работы усталый, измученный и совершенно больной. Он все время хотел меня устроить в гимназию, хлопотал и наконец ему удалось – я поступила в гимназию Варвары Владимировны Нератовой. Никогда я не жила в гимназии, и это второй раз в жизни я попала в гимназию. Дома (в России) меня никогда не отдавали в гимназию, а ко мне приходили учителя. Эта гимназия была (только девочки) помещена в посольстве, в одном доме с М. Шатиловой, В. В. Нератовой и баронессой Врангель, а мальчики жили в другом конце Константинополя. Девочек было мало, я сейчас же сошлась с ними. Мы жили очень хорошо. Нас одевали, кормили. Папа приезжал ко мне почти каждое воскресенье. Утром мы должны были тихо вставать, потому что через стенку, рядом с нами жила Варвара Владимировна, и могли ее разбудить. Нам было очень весело. Но вот я заболела свинкой, меня отвезли в лазарет, за мной еще девочка заболела, и еще – там нас набралось около восьми человек. Потом стали мальчики приезжать. У всех у нас распухли лица, мы смеялись друг над другом. Рождество пришлось нам проводить там. После Рождества, в одну из ночей, нас разбудили. Мы повскакивали все и что же мы видим: против нашего домика пылает большой белый дом. Конечно, начались истерики, крики. Так как у меня была высокая температура, то мне не позволили идти и понесли меня на носилках. Нас всех поместили в пустой дортуар мальчиков, не все еще съехались. Но наутро этот дом уже затушили и наш маленький домик не сгорел, а все вещи, которые были в доме (дезинфицировали, мы уже должны были почти все выписываться), сгорели. Нам принесли одежду, и когда мы выписались, нашу гимназию – и девочек и мальчиков – перевели в Еникей[124], в очень большой дом какого-то принца. Много поступило новеньких. Порядки изменились, не буду описывать, как мы там жили, только скажу, что было там весело. Потом из этой гимназии меня папа отправил в Чехию, сюда. Да, помню, как я в России жила! Как бы я хотела там опять жить. Но самое ужасное было – это, когда мы уезжали. Мама заболела, и ей пришлось остаться с бабушкой. А я с папой уехала в Украину. И вот, когда мы жили у бабушки в Гановке, пришли к нам большевики и стали требовать папу. Папа уже уехал, а я осталась с бабушкой. Папиных братьев не трогали, а папу стали требовать. Меня стали допрашивать: «Где твой отец, капитан» (папа не моряк). Я, конечно, молчала. Я и сама не знала, куда он уехал. Горничная, которая у нас жила, оказалась большевичкой. Она выдала, где у нас все вещи, и нас ограбили, мы стали совершенно бедными. Но среди этого горя я и моя двоюродная сестра рассмешили всех, всю дворню. Мы с ней пошли на луг и от страха стали зарываться в сено, большевики заметили и хотели стрелять. Но наш сосед узнал и сказал им. А то бы они нас, наверное, убили. Но все мы, слава Богу, остались живы. Да, было время и ужасное, и счастливое!

Лосева Е.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Приехав в Константинополь, я прожила с мамой недолго вместе, но потом мама решила меня устроить в какую-нибудь гимназию, чтобы учиться, иметь приют и иметь что-нибудь поесть. В Константинополе русских было много, и мама решила пойти на обычное место, где их было много. Мама узнала, что это место было русское посольство, где жила наша знакомая дама, баронесса Врангель. Так как я училась у нее в пансионе, в Севастополе, то она довольно быстро устроила меня в гимназию. Я очень рада, что попала в такое хорошее учреждение. Но я не знала, как трудно было меня устроить, сколько забот я причинила маме, и не знала также, что баронесса Врангель за меня платила деньги. Спасибо ей, что она оказалась такая добрая и устроила маму на службу. Некоторые русские ходили в то время и продавали спички, папиросы и т. д. Тяжело было каждому русскому человеку, бывшему у себя