Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

у меня даже не было мысли, что ко мне несправедливы. Иногда дни так проходили, что я совершенно не занимался, потому что папа был занят, но у меня было очень радостное настроение. Я целый день ходил по городу, к четырем часам возвращался домой, пришел папа и сказал, что, может быть, он меня устроит в гимназию. Я был страшно рад, вечером я с папой опять занимался, я довольно много прошел по арифметике, по-русски и по другим предметам.

На другой день я опять гулял, потом занимался, потому что папа был занят, и целый день так продолжалось около трех дней. Следующий день был очень дождливый, и я сидел целый день дома. Вечером папа пришел и сказал, что я попал в гимназию. Как я был тогда рад, это для меня в то время было лучшим подарком, это случилось в пятницу, а в субботу я уже с папой пошел в гимназию, в этот день я был <самым> счастливым человеком в мире. И с этого дня началось мое учение, и я больше не смотрел на проходящих мальчиков с книгами и не злился на них, потому что я был теперь таким же учеником, как и они, и даже, как и они, ходил с книгами под мышкой, и с того времени, как я первый раз попал в класс, началась для меня новая жизнь.

Боом Елена

Мои воспоминания до поступления в гимназию

В 1918 году я приехала в Прагу из России. Был Новый год по новому стилю. Многочисленная толпа сразу обратила свое внимание на нас, одетых, точно в любую сибирскую зиму, в меховых шапках с ушами, шубы и высокие калоши. В то время я была гораздо меньше ростом и в своей длинной шубе походила на неуклюжего медвежонка. В усадьбе моего дяди я служила предметом для насмешек. Не зная ни одного слова на здешнем языке, я коверкала их, перемешивая с немецкими, объяснялась руками (и ногами) непонятливым чехам, когда хотела знать, который час или попросить воды. Конечно, после долгих усилий я стала говорить и понимать по-чешски, но для этого понадобилось немало времени.

После трехмесячного пребывания в Праге мы уехали в Словакию, где прожили два года. Там я росла, как полевой цветок, совершенно без присмотра. Целый день пропадая в саду на яблонях, в лесу за малиной и в речке, вернее в широком ручье, протекающем сразу за нашим двором. Уходя часов в пять утра в лес, я возвращалась поздно, часов в восемь, усталая, голодная, но все-таки веселая, черная от загара и с полным ведром малины. Сразу после маленькой закуски я бежала к речке и с удовольствием погружалась в теплые воды, разгоняя уток и гусей, до моего появления мирно плававших по гладким водам, а теперь с криком и гамом разлетевшихся в разные стороны. Прохладные воды возвращали мне опять силу и, не чувствуя уже болей на босых ногах, порезанных и исцарапанных колючками, я летела стремглав на конюшню, к лошадям, и в хлев – посмотреть на маленьких хрюшек, потом опять в сад.

Два года пролетели как стрела. Пришлось переехать опять в Прагу. Небольшая квартира, которую мы занимали, была недалеко от главной улицы, центра Праги. Тут-то была самая тяжелая жизнь, папа в России в неизвестности, страх за жизнь горячо любимых брата и сестры, все это сделали свое дело. После я была отдана в немецкую школу. Но я не могла учиться. Плохо владея этим языком, я выбивалась из сил. Наконец пришло известие, что многие из моих родных расстреляны, и мой любимец дядя сошел с ума. Я больше не сомневалась в том, что мой отец, сестра и брат уже мертвые, как вдруг двадцатого февраля 1921 года я получила первое письмо от папы. Он писал, что они страшно бедствуют, но, слава Богу, все живы и здоровы. Мое сердце наполнилось счастьем, и я, как бешеный зверь, металась из комнаты в комнату в безграничной тоске. Но жизнь не позволяла много заниматься лишь собой. Это было самое ужасное время в моей жизни, которое, наверное, и на старости лет заставит содрогаться. Затем я поступила в гимназию, где и учусь до сих пор.

Ржондковская Н.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Первое большое событие, происшедшее, когда мне было пять лет, – это объявление войны с Германией. Жили мы тогда в имении около города Дубно. Было рождение моей старшей сестры. У нас собирались папины товарищи по полку. Когда все сидели за столом, вошедший лакей сказал, что денщик одного офицера просит последнего. Офицер ушел и вернулся, он был очень бледен. «Господа, объявлена мобилизация», – сказал он, и моментально все стали прощаться. Мама стала укладывать вещи, но была так взволнована, что не знала даже, что брать. Решено было ехать в Петербург на зимнюю квартиру.

На следующий день рано утром мы уже сидели в поезде, который вез нас в Петербург. Сестры мои, не останавливаясь нигде, уехали, а мы с мамой остались у тети на месяц в Москве. Потом меня отдали во французскую гимназию св. Екатерины в Москве. Я была пансионеркой. В восемнадцатом году, когда вспыхнула революция, мама с сестрами переехала в Москву. Я, как сейчас, помню эту ужасную канонаду. Обстреливали телефонную станцию, находящуюся рядом с нашим пансионом. Конечно, ни одного целого стекла во всей гимназии не нашлось. Когда же водворились большевики, меня взяли домой (это было в конце года), и пробыв все лето на даче у тети в Пушкино, мне совсем не хотелось опять учиться. Приехав в Москву в конце августа, я проводила время следующим образом: утром в восемь часов я шла с горничной в очередь за молоком, потом за хлебом и т. д. За обедом, во время которого мы ели одну картошку, приходил со службы зять и всегда приносил только одни удручающие вести. Аренду с имения мы не получали, и потому приходилось довольствоваться большевистским хлебом, который покупался по карточкам. Все это было ужасно, но я к этому очень скоро привыкла и даже находила особую прелесть в обысках, производимых большевиками почти каждый день. В это время Украина отделилась от России, и сестра, выхлопотав украинские паспорта, увезла нас в Киев. Что мы терпели во время дороги, трудно было бы рассказать. Мы наткнулись и на Зеленого, и на Махно, и я удивляюсь, как мы доехали живыми и даже здоровыми. В Киеве были немцы, и погромов никаких не было. Но скоро пришли большевики, и беспорядки опять начались. Потом