Демонология и охота на ведьм. Средневековые гримуары, шабаши и бесовские жонки - Марина Валентиновна Голубева

из его собственного инквизиторского опыта. Этот автор даже хвастливо сообщает, что, допрашивая многих ведьм, он иногда не имел необходимости прибегать к пыткам: благодаря его любезности женщины рассказывали все сами. Правда, любезность не мешала инквизитору отправлять разговорчивых грешниц на костер.

Де Ланкр утверждал в своем труде 1612 года Tableau de l’inconstance des mauvais anges («Описание непостоянства злых духов»), что не должно и не может быть никаких послаблений для ведьм и колдунов, — пытки, повешения и сожжение на костре он полагал не только допустимым, но и необходимым. Впрочем, Ланкр предлагал делать послабление для детей — по его мнению, маленьких ведьм вместо сожжения на костре можно было просто «нежно повесить»[192].

С явным удовольствием де Ланкр рассказывает также о состоявшейся в Испании массовой казни, описывая это аутодафе во всех подробностях. Внушительная помпезность испанской инквизиции произвела на него большое впечатление, и он всеми силами постарался усовершенствовать процедуры суда и казни в Лабуре[193].

Однако не у всех инквизиторов был талант де Ланкра, порой обвиняемые попадались упрямые, не желали признаваться в сговоре с дьяволом и брать грех на душу, обличая своих выдуманных подельников. Тогда допрос становился жестче, от любезных вопросов переходили к запугиванию в самых разных видах — от демонстрации пыточных камер и криков пытаемых до заключения в наиболее страшные казематы. Правда, ведущим следствие инквизиторам и судьям рекомендовалось использовать методы не только кнута, но и пряника — например, пообещать жизнь за признание и сдачу сообщников. Это нередко заставляло обвиняемых утратить свою решимость. А вот то, что, сохранив жизнь, остаток ее они проведут в одиночной камере на хлебе и воде, им не сообщали.

Авторы «Молота ведьм» даже допускали, что после признания и выполнения всех требований инквизиторов ведьму все равно можно отправить на костер. «Некоторые считают возможным, чтобы судья обещал такой ведьме жизнь, но смертный приговор обязан вынести уже другой судья, а не тот, который уверил ее в сохранении жизни»[194].

Но если уж женщина отказывалась признать себя виновной во всех этих странных и мерзких вещах, то дознаватели переходили к пыткам, начиная с так называемых человечных — без пролития крови и сильных травм. Например, обвиняемую морили голодом, не давали спать по нескольку дней, заливали ей в рот через воронку святую воду и так далее.

Тюремные камеры тоже были устроены так, чтобы доставить заключенному максимум страданий.

В этих конурах имелись большие, толстые доски, поднимающиеся и опускающиеся на винтах, в них проделаны дыры, в которые продевают руки и ноги, так что бедные заключенные совершенно лишены употребления этих членов; в других тюрьмах сделаны деревянные и железные кресты, к которым приковывают заключенных за шею, спину, руки и ноги[195].

Инквизиторы могли поместить свою жертву, как это делали в Венеции, в камеру с подвижными стенами, которые ежедневно сдвигались на вершок, угрожая неминуемо раздавить узника, или в камеру, которую постепенно заливала вода. Женщин держали в сырых, темных и зловонных подземельях, где крысы и насекомые превращали их жизнь в настоящий ад. Как писал Г. Ч. Ли, «положение узника на цепи, полумертвого от голода, в яме без воздуха считалось прекрасным средством добиться сознания»[196].

Многие жертвы инквизиции после нескольких дней допросов и содержания в подобных условиях могли признаться в чем угодно. А если обвиненные в колдовстве не были готовы оговорить себя и других, то дознаватели переходили к более жестоким пыткам, которые даже официально назывались бесчеловечными. Фантазия инквизиторов не ограничивалась дыбой, выдиранием ногтей и дроблением ног в «испанском сапоге». Так, в протоколах ведовских процессов города Оффенбург упоминается металлический пыточный стул с утыканным шипами сиденьем, под которым разводили огонь. Это устройство позволяло добиться признания жертвы буквально за пятнадцать минут. В оффенбургских протоколах упомянуты лишь два человека, которые не сознались даже после такого «сидения»: Якоб Линдер, которого трижды сажали на это кресло в январе 1629 года, а затем в том же 1629-м на стуле трижды побывала женщина по имени Коттер Несс. Когда ее посадили в третий раз, она была уже так слаба, что палачи ожидали ее смерти с минуты на минуту[197].

Впрочем, вряд ли стоит продолжать подробный рассказ обо всех бесчеловечных изобретениях садистов-инквизиторов.

Считается, что настоящую охоту на ведьм запустили булла папы Иннокентия VIII и «Молот ведьм», но еще в ходе создания этого трактата усилиями Инститориса в одном только городе Равенсбурге за пять лет были преданы огню не менее сорока восьми ведьм[198]. В «Молоте ведьм» упоминается градобитие, произошедшее недалеко от Равенсбурга, вследствие чего были арестованы две женщины, которых обвинили в том, что это именно они с помощью дьявола вызвали град. «На третий день обе были сожжены»[199].

Костры в Европе

Пламя костров, на которых сжигали всех подозреваемых в колдовстве и в связях с дьяволом, полыхало по всей Европе. Накал и азарт охоты нарастал пропорционально росту ужаса перед колдовством и паники, которая большей частью порождалась усилиями церкви. Степень массовости казней во многом зависела от человеческого фактора. Стоило в какой-то провинции появиться слишком рьяному противнику ведьм (неважно, был ли это официально назначенный инквизитор, фанатичный епископ или же одержимый азартом охоты граф), как начавшийся процесс быстро распространялся, втягивая все новые жертвы. Панический страх перед колдовством подпитывался пламенем костров: видя количество сжигаемых слуг дьявола, люди убеждались в реальности ведьм и в ужасе кидались доносить на всех подозрительных. А те, схваченные инквизиторами, под пытками оговаривали все новых и новых ведьм.

Судя по статистике, приведенной в работах историков, количество жертв охоты во всех европейских странах росло лавинообразно начиная с XV века и достигло апогея в первой половине XVII века. Наибольший размах охоты на ведьм историки отмечают на родине авторов «Молота» — в Германии. Недаром же вышедшая в 1484 году булла Иннокентия VIII «Желательные оповещения» посвящена проискам ведьм именно в этом регионе. Распространение «нового» колдовства заставило папу больше думать об усилении гонений на ведьм, чем о религии. Текст буллы, которая помещена в предисловие «Молота ведьм», по сути, отражал наваждения немецких инквизиторов, которым всюду мерещились порча, отречение от Бога, мужские и женские демоны. Поддержка Святого престола и активность местных властей сделала земли Германии настоящим полигоном для отработки пыток и массовых казней.

За подтверждением этого обратимся к фактам, собранным Иоганном Шерром, признавшим: «Немецкому историку предстоит грустная обязанность сознаться, что нигде преследование колдунов не достигло такой ужасающей силы, как в Германии»[200].

Так, в Трирской области воспитанник иезуитов Бинсфельд в 1587–1593 годах приговорил к сожжению 380 человек в двадцати поселениях. Имущество казненных было конфисковано. Две трети доставалось князю или бургомистру, а одна