Последнее дело Холмса - Артуро Перес-Реверте

к содержимому или к емкости? – осведомился он спокойно.

– К происхождению фразы, – ответил я. – Не могу вспомнить ее целиком, ни по какому поводу сказана, ни из какого она рассказа.

Он сморщил лоб, припоминая. Вытащил сигарету и держал ее в пальцах, не прикуривая. Играл с ней. И вот наконец вспомнил – или решился:

– «Захотел туже затянуть петлю»?

Я чуть было не зааплодировал:

– Клянусь Юпитером! Именно это я имел в виду.

Фокса продолжал с любопытством разглядывать меня.

– Кажется, – сказал он, – эти слова Шерлок Холмс адресует инспектору Лестрейду в «Пустом доме». Или в «Подрядчике из Норвуда».

Я изобразил ликование:

– Да-да, конечно! «Он захотел подправить совершенство, туже затянуть петлю на шее своей несчастной жертвы – и тем все погубил».

– Пав жертвой собственного успеха?

– Как и большинство умных убийц, которые слишком доверяли своему таланту.

Фокса поглядел на меня как-то странно:

– Вы про кого?

– Про убийцу, разумеется. Мы ведь о нем разговариваем?

Мы замолчали надолго, изучающе всматриваясь друг в друга, как два шахматиста за доской. Да это и есть партия, подумал я. Внешне, по крайней мере.

– И все погубил, – повторил я задумчиво.

– По-вашему, убийца способен перемудрить? Как вы сказали мне сегодня утром?

Я не спускал с него глаз.

– Из-за своей чрезмерной любви к искусству, иными словами?

– Более или менее.

Я откинулся на спинку и свел кончики пальцев. Ибо тоже люблю искусство и знаю, что Фокса это ценит.

– «Зачастую, Ватсон, – сказал я скучливо, – хватало малейшего следа, едва заметного признака, чтобы заподозрить вмешательство все того же злокозненного ума, – так слабое дрожание паутины напоминает о том, что в центре ее затаился мерзкий паук»[80].

– О боже… – Фокса и вправду изумился. – Ну и память у вас, просто диву даешься.

– Почти такая же, как у вас.

– Это из…

Покуда он тщился вспомнить, откуда я позаимствовал эти слова, я улыбался с напускной скромностью:

– Профессиональный навык, не более того. Я ведь актер, не забывайте.

Так и не закурив, он положил сигарету на покрывало.

– Это головоломка не из простых.

– Да уж. Это математическая задача с несколькими неизвестными. Убийца старается сделать так, чтобы следы, которые могут быть нам полезны, терялись среди других, нелепых и абсурдных, но оставленных с таким расчетом, чтобы бросались нам в глаза. Он предвидит наши шаги, более того – он направляет их и постоянно издевается над нами.

– Да, – согласился Фокса, – он работает как хороший романист.

– Именно так. Якобы заставляет нас думать, но при этом делает все, чтобы нам в этом помешать. И потому мы не можем доверять очевидным фактам. И быть может, он намеренно подсовывает нам кое-что реальное, чтобы усыпить нашу подозрительность.

– Повторяется «Похищенное письмо»: хочешь спрятать – положи на виду.

– Да, это очевидный обман.

– Вы относитесь к нему как к артисту, – не без горечи сказал Фокса. – И несомненно, он сам считает себя таковым.

– Верно. Композиция выстроена человеком, который мнит, будто создает зловещее произведение искусства – ну, в его понимании, разумеется.

Фокса уныло покачал головой:

– Чересчур замысловато, мне кажется… Даже для романа.

Я помедлил с ответом. Ибо думал о тех десятках бутылок, которые шеренгами стояли на полках в баре, всего лишь в нескольких шагах отсюда, стоило лишь спуститься по ступенькам. Думал и о том, что эта давняя и неутолимая жажда – во всех смыслах слова – в последние дни дает себя знать с особой силой.

– Да, это так, – сказал я рассеянно.

– Значит, вся надежда лишь на то, что преступник затянет петлю так туго, что веревка в конце концов лопнет. Я правильно вас понимаю?

Я не ответил. Я перебирал в голове смутные варианты.

– Спироса отбрасываем? – спросил Фокса.

Я глядел на него лишних пять секунд.

– Окончательно и бесповоротно.

– Вопреки тому, что он встречался с Эдит Мендер на пляже?

– Не «вопреки», а «благодаря». Будь это он, пошел бы менее извилистым путем. Действовал бы прямо и грубо – или никак. Для преступника этот паренек жидковат.

– А Эвангелия?

– То же самое.

– Я знавал девчонок: на вид – сама невинность, а укусить могут, как говорится, и с закрытым ртом.

– Не тот случай, мне кажется.

Немного подумав, он согласился.

– Это сокращает список подозреваемых.

– И осложняет дело. Отбросьте элементарное – и на нас обрушатся загадки, решение которых находится, быть может, не на этом острове: некое недоступное нашему зрению множество, которое, если сумеем его расшифровать, может вывести нас к истинному убийце.

– А Жерар?

– Оставим его пока в списке. Это другой уровень.

Фокса принялся загибать пальцы:

– Клеммеры, Веспер, мадам Ауслендер, ваш друг Малерба… – Он запнулся и с трудом выговорил: – Нахат Фарджалла. А с ней как быть?

– Ее тоже оставьте в списке.

На губах его заиграла циничная улыбка.

– В тихом омуте… Да?

– Никогда не знаешь… – кивнул я.

– Итого – семеро подозреваемых.

Я воздел указательный палец:

– Себя не забудьте. И меня.

Испанец устремил на меня взгляд, значение которого я определить не берусь. Потом кивнул:

– Итого девять.

– Да.

– И один из них Мориарти. Из них или из нас.

– «На манер паука сидит неподвижно в центре своей паутины»[81].

– Сегодня ночью мне будет трудно заснуть.

– И мне.

Я взглянул на часы и поднялся с извинениями:

– Поздно уже… Простите, что вломился к вам.

– Напротив, – любезно улыбнулся Фокса. – Как раз…

И осекся, потому что был так же удивлен, как и я. В дверь трижды постучали. Я открыл и увидел на пороге Жерара – на нем, что называется, лица не было, и голос его дрожал.

– Мадам Ауслендер просит вас спуститься. У нас опять несчастье.

8

Вероятное и немыслимое

Роль была сыграна со всем тщанием истинного артиста.

Артур Конан Дойл. Умирающий сыщик[82]

– Вот как они с ним обошлись, – сказала Рахиль Ауслендер.

Она показывала на Ганса Клеммера. А тот лежал вниз лицом на ковре, в луже еще не высохшей крови. Что касается обхождения, тут все было ясно и очевидно: черепной коробки как таковой не существовало. От затылка до лба светлые волосы в бурых сгустках были перемешаны с осколками костей. Ему нанесли не меньше трех-четырех ударов. Не меньше, а может, и больше. Ни один кинозритель такой картины бы не выдержал.

– О черт, – сказал побледневший Фокса и, пошатнувшись, оперся о стол.

Хозяйка смотрела на нас растерянно. Обычная ее невозмутимость исчезла – происшествие явно потрясло ее. Жерар, предупредительно стоявший рядом, лучше владел собой.

– Где его жена? – спросил я его.

– В номере.

– Она знает?

– Нет еще. – Он покосился на Рахиль и понизил голос, как будто его могли услышать с верхнего этажа. – Мы полагаем, она спит.

– Надо бы проверить, в каком она виде.

Жерар, которому эта мысль почему-то не приходила в голову, засуетился:

– Да-да, конечно!.. Разумеется. Сейчас же поднимусь в номер.

Я остановил его:

– Если сможете, не говорите ей пока о случившемся. Просто спросите, знает ли она, где ее муж.

– Совершенно верно, мистер Бэзил.

– И опять же: если сможете, не пускайте ее сюда.

– Конечно-конечно.

Жерар удалился, а мы трое переглянулись. Правильней сказать – Фокса и мадам Ауслендер уставились на меня.

– Какой-то кошмарный сон… – пробормотала она.

Руки у нее дрожали. Она села в кресло, потому что ее, кажется, не держали ноги. Я кивнул со значительным видом:

– Тем не менее это явь. Это произошло на самом деле.

Фокса, оправившись от первоначального потрясения, обследовал читальню, благо Жерар снова включил генератор, – закрывающие три стены полки с книгами и подшивками журналов, закрытое изнутри окно. Посередине – стол, стулья, кресла.

– Орудия убийства не вижу.

Обстоятельно оглядев комнату, я подтвердил. В самом деле, на виду не было ничего, что объясняло бы размозженный череп Клеммера. Не было здесь предмета достаточно увесистого, но при этом такого, которым можно было орудовать, если не считать лежавшего на полу фонаря с разбитым стеклом.

– А это? – спросил я мадам Ауслендер.

– Жерар выронил, когда увидел труп.

Я осмотрел фонарь – крови на нем не было. Она обнаружилась на одной поле шерстяного кардигана, который был на убитом. Я заметил ее, когда встал на колени перед телом. Клеммер лежал правой щекой на ковре; руки сжаты в кулаки; кожа пожелтела, широко открытые голубые