Последнее дело Холмса - Артуро Перес-Реверте

Все мы чувствуем желание или побуждение выразить себя средствами искусства. А уж в каком жанре – это зависит от каждого.

– Какая дикость! – воскликнула примадонна.

– Вот уж ни к селу ни к городу, – буркнул Малерба.

Я продолжал, не давая себя сбить:

– Тот, кто убил Эдит Мендер и доктора Карабина, наделен, с позволения сказать, вкусом к этой гибельной игре. Что же касается Клеммера…

И сделал драматическую паузу, которую предоставил заполнить Фокса.

– Записка, оставленная на столе, – показал он.

– Он что, не мог сам ее написать? – возразил Малерба.

Я продолжал смотреть в потолок, не размыкая сведенных пальцев, и думал, что в кармане у меня лежит еще одна бумажка. Меня тешила мысль о том, что Шерлок Холмс был великим знатоком тайнописи и даже написал монографию, анализируя сто шестьдесят различных кодов и шифров.

Я резко опустил глаза и сказал безапелляционно:

– Нет. Эту записку оставил убийца.

Все, включая Фокса, смотрели на меня выжидательно. Я попросил у Рахиль записку и снова прочел: «С. М. 218–219 = 228». Потом поднялся.

– Буква «С», буква «М». Два один восемь. Минус. Два один девять. Равно Два два восемь.

– Это формула? – спросила она.

– Это ключ.

– Как в «Долине страха» или в «Пляшущих человечках»? – ошеломленно спросил Фокса.

– Да, но в данном случае я, кажется, понял, что это значит, – сказал я и обратился к присутствующим, наслаждаясь их изумлением: – Будьте любезны проследовать за мной.

Я медленно вышел в холл – все остальные двинулись следом, – миновал часы и оказался в читальне. Труп, накрытый окровавленной простыней, лежал там, где Клеммеру размозжили голову. Пройдя мимо полок, я достал нужный мне том – факсимильное издание журнала, где с 1887 по 1927 год печатались рассказы и романы о Шерлоке Холмсе.

– Выстрел наугад? – спросил Фокса.

– Логическое умозаключение.

– Мы все обратились в слух.

– Буквы «С» и «М» означают «Стрэнд мэгэзин», – сказал я, открывая подшивку. – И если не ошибаюсь, двести восемнадцать и двести девятнадцать – это номера страниц… Да, вот они. Смотрите. На них напечатан короткий рассказ доктора Ватсона.

– Под названием «Пестрая лента», – подтвердил Фокса.

– Именно так.

– А последние цифры? Двести двадцать восемь?

– О чем, черт вас раздери, вы толкуете? – спросил Малерба.

Не обращая на него внимания, я перелистнул несколько страниц. На 228-й красовалась большая иллюстрация: Шерлок Холмс с фонарем, доктор Ватсон с пистолетом и Гримсби Ройлотт с пестрой лентой вокруг головы. Подпись под картинкой гласила: «Когда мы вошли, он не издал ни звука и не пошевелился»[84].

Я вернулся на 218-ю страницу и показал ее Фокса. В самом деле, там было все.

Обернувшись к остальным, он прочел вслух:

– «Я подтвердила, что дверь была заперта изнутри, на окнах же имеются старомодные ставни с широкими металлическими засовами – ночью их всегда закрывают. Стены внимательно обстучали и пустот не обнаружили, проверили пол – тоже ничего». О боже! – воскликнул он, прервав чтение.

– Вот именно, Ватсон, – подтвердил я. – И здесь мы имеем преступление, совершенное в запертой комнате, хотя это всего лишь символическая литературная отсылка, нечто вроде зловещего подмигивания классику. Я бы сказал, что все три преступления совершены одной и той же рукой, одним и тем же убийцей.

Публика внимала мне с открытыми ртами. Воспользовавшись ситуацией, я сделал драматическую паузу, которой позавидовал бы и Ноэл Кауард.

– Хотя не исключено, – добавил я, – что некто хочет, чтобы мы в это поверили.

Пауза продолжалась. Я взглянул на хозяйку – она была неподвижна и смотрела на меня угрюмо.

– Мадам Ауслендер… Не уделите ли вы мне немного времени для разговора наедине?

Несмотря на ранний час, было почти тепло. Небо на востоке уже светлело, и обозначились очертания далеких гор. С террасы, из-за темного силуэта мраморной Венеры, доносился замирающий гул генератора.

– Клеммер нацист, – сказал я. – Или был нацистом.

Мадам Ауслендер неподвижно стояла рядом со мной. И ответила лишь после долгого молчания.

– Боюсь, вы потеряли связь с реальностью, – услышал я наконец. – Ухо́дите в дали, куда за вами трудно следовать.

Я пожал плечами, показав, что это замечание оставляет меня равнодушным.

– Туда, куда я иду, следовать за мной легко.

Мне показалось, что она смутилась.

– О чем вы?

– Об Освенциме, – мягко и негромко произнес я.

Наступившее молчание нарушил ее тяжелый вздох. Вздох человека усталого и растерянного.

– Какое это имеет отношение?..

– Когда идет расследование, полезное свойство нашего воображения состоит в том, чтобы создавать связи между фактами, которые вроде бы существуют сами по себе.

– На что вы намекаете?

Голос ее сейчас зазвучал хрипловато. Жестко и сухо.

– Ганс Клеммер был нацистом, – настойчиво повторил я. – Служил в СС.

Мне показалось, что она засмеялась – еле слышно, сквозь зубы. А может быть, просто выдохнула сильней, чем обычно.

– Вижу, куда вы клоните.

Я с деланой учтивостью склонился к ней:

– В самом деле видите?

– Конечно вижу. И навстречу вам не пойду.

– Я всего лишь строю гипотезы. Которые помогут сформулировать возможное решение, хотя успех тут не гарантирован.

– Абдукция вслепую?

Я с удивлением уставился на нее – вернее, на ее чуть видный в полумраке силуэт. Как точно она употребила термин!

– Да, в самом деле, – согласился я. – А вы, я вижу…

– Они обычные постояльцы, такие же, как все, – перебила она. – Не более того. Я никогда раньше с ними не встречалась. Их не было…

Она осеклась, но я договорил за нее:

– Их не было в Освенциме, вы хотите сказать?

– Разумеется, не было.

– Кроме Освенцима, были в Европе и другие веселенькие места.

– Что вы можете об этом знать… – В голосе ее теперь звучала горькая, злая насмешка.

Я не обиделся на ее тон. Она имела полное право на сарказм.

– Вы правы, – согласился я. – Жизнь – не кино.

– Можете держать пари – не проиграете. Нет, не кино.

Я сменил тему:

– В вашем распоряжении были паспорта, ныне исчезнувшие.

После краткой и опасливой паузы она спросила:

– К чему вы клоните?

– К тому, что у вас имеются данные каждого из нас.

– Вы забыли, что документы похитили из моего кабинета?

– Я не забыл, что это вы так сказали – «похитили».

Мадам Ауслендер как будто не поверила своим ушам. Теперь в голосе ее зазвучало изумление или раздражение. Или то и другое вместе.

– Вы в своем уме?

– Вполне, – ответил я спокойно. – Я действую в рамках роли, которую мне поручили.

– В отношении меня можете считать, что я вас с роли снимаю.

С учтиво-скорбной улыбкой я ответил:

– Боюсь, что уже слишком поздно. Меня просили предоставить факты, а факты таковы: вы еврейка, вы были в концлагере, а Клеммеры немцы.

– Это не первые немцы, остановившиеся в нашем отеле, мистер Бэзил.

Эти слова произнесла не Рахиль Ауслендер. Это был голос метрдотеля. Я вздрогнул от неожиданности и обернулся. В полумраке белела манишка его смокинга.

– Не нужно, Жерар, – сухо ответила хозяйка.

Допрос Ренаты Клеммер, когда утром она проснулась и обрела способность говорить, не дал ничего нового. Все еще не придя в себя от случившегося, она снова дала отрицательные ответы на два главных вопроса: знали ли она или ее муж кого-либо из постояльцев отеля и не почувствовали ли она или ее муж в последние дни, что им грозит какая-то опасность? И уверяла, что в этом отношении их ничего не тревожило, хотя они, естественно, были удручены гибелью двух соседей. Муж, который старался, как мог, успокоить ее, ни разу не высказал никаких опасений и не упоминал о том, что в сложившейся ситуации ему или им обоим что-то угрожает.

Во всем, что рассказала Рената, меня смущало только одно – а именно то, о чем она как раз не упомянула. Ни на один из моих вопросов о деятельности ее супруга во время войны я ответа не получил, ибо не считать же таковым молчание, ссылки на скверную память или увертки с околичностями. По завершении процедуры я рассказал об этой странности Фокса, и он разделил мои подозрения.

– Есть в биографии Клеммера такое, что ей не хочется ворошить. Однако этого недостаточно, чтобы увязывать его биографию с нашими происшествиями. Как вы полагаете, Бэзил?

Я подумал о листке, найденном на трупе, – странице, вырванной из комплекта «Пари матч». Полезно знать детали, неведомые остальным.

– Я полагаю так же. В его прошлом могут быть важные обстоятельства, которые