Последнее дело Холмса - Артуро Перес-Реверте

на Фокса. – Вот он может подтвердить, что иных намерений у меня нет.

– Могу, – сказал испанец. – Нет.

Наш собеседник как будто слегка расслабился.

– А как вы догадались о моей диете?

– С тех пор как я здесь, вижу, что вы едите исключительно овощи. А на вашем ремне – новом и, рискну предположить, не менее итальянском, чем ваши туфли – от «Гуччи», по всей видимости, – имеется рядом с пряжкой еще одна дырочка. Полагаю, что за несколько дней вам удалось уменьшить объем талии на сантиметр.

Клеммер расхохотался, хлопнув себя по бедрам:

– Вы правы!

– Он всегда прав, – сообщил верный Фокса.

– Ну, это было не так уж сложно.

Меня стала раздражать эта тевтонская самоуверенность. И я добавил дополнительную подробность:

– Еще я заметил, что вы были на войне.

– Это не оттуда, – сказал он, прикоснувшись к щеке.

– Знаю. Это давний шрам. Вероятно, еще со студенческой поры. Я не его имел в виду.

– А что же?

– Я сделал вывод, что вы служили не в регулярной армии, не в вермахте.

Глаза его сделались бесцветными, как воды Балтики.

– И из чего же вы сделали ваш вывод? А где же?

– В частях СС.

Он почти подскочил на стуле. Кровь бросилась ему в лицо, и красные жилки набухли так, что, казалось, сейчас лопнут. Только рубец на щеке остался прежним.

– Вы не можете…

И осекся, глядя на меня изумленно. Фокса, впрочем, тоже.

– Бэзил, – пробормотал он, давая понять, что я слишком далеко зашел.

– Попрошу не вмешиваться, – ответил я сухо.

И показал туда, где на внутренней стороне левой руки Клеммера, сантиметрах в десяти выше локтя, виднелся еще один маленький полукруглый шрам – кожа там была как будто сморщена.

– Это группа крови, я полагаю. В СС принята была такая татуировка.

– Чушь какая! – воскликнул немец.

– Вовсе нет. Как вы знаете, обозначались 0, А, В или АВ, чтобы избежать ошибок при переливании. Резус не обозначался, его научились определять совсем недавно.

Фокса был ошеломлен не меньше Клеммера:

– И это все вы определили по простому шраму?

– Он не так уж прост. В конце войны очень многие из тех, кто носил такую татуировку, постарались ее свести. Одни стреляли в руку так, чтобы пуля прошла по касательной и стесала кожу, другие выжигали жидким азотом.

– Невероятно, – пробормотал Фокса.

Я смотрел на Клеммера:

– Судя по размерам следа, вы использовали последний способ или же прибегли к помощи хирургии.

Светлые глаза так и впились в меня. Не хотелось бы, подумал я, чтобы такие глаза смотрели на тебя где-нибудь в Нормандии или в снегу Арденн.

– И откуда вы все это знаете? – спросил он неприязненно.

– Прочел в «Ридерз дайджест», – сказал я.

И сказал, естественно, неправду. Мне говорила об этом Катя Манн, жена нобелевского лауреата, когда мы с ее мужем, Фрицем Лангом, Петером Лорре и Марлен Дитрих ели гамбургеры в Нью-Йорке у «Минетте».

– Впрочем, это не важно и к делу не относится. Перед нами стоят проблемы поважней, чем ваше прошлое и круг моего чтения, и проблемы эти следует решать безотлагательно, герр Клеммер.

Подтвердив таким образом и тоном свои полномочия, я немного выждал. Что ж, сами меня поставили в такие обстоятельства – сами и расхлебывайте. Хотели Шерлока Холмса – нате, клянусь Юпитером, получи́те. И еще полу́чите.

С рассеянным видом я повел взглядом вдоль полок с книгами, а потом вновь посмотрел на немца. И наконец разверз уста:

– Вы играли в шахматы с Кемалем Карабином.

Клеммер раза два глубоко вздохнул, приходя в себя. Лицо его обрело первоначальный цвет.

– Я же говорил: да, играл. Несколько партий.

– Вы встречались раньше?

– Никогда, – ответил он, в буквальном смысле глазом не моргнув.

Я выстрелил наудачу:

– А вам с супругой не приходилось бывать в Смирне? Быть может, она там… – И оборвал фразу, ожидая реакции на непроизнесенное «лечилась». И попал.

– Что за бестактный вопрос!

– Простите, я вовсе не хотел вас как-то задеть… – ответил я с любезной улыбкой.

– Не хотели, но задели. И вообще, мне не нравятся ваши намеки. Сначала татуировка, теперь это…

– Уверяю вас, никаких намеков. И татуировка ни при чем. Я разговариваю с вами так же, как с другими постояльцами.

Он скорчил язвительную гримасу:

– С теми, кто еще жив.

Сделав вид, что не заметил сарказма, я ответил:

– Я ограничиваюсь расследованием, которое мне поручили. Среди прочих и вы. Я не рвался этим заниматься. Как только стихнет ураган и появится полиция, с удовольствием, более того – с облегчением передам ей все собранные сведения.

– Их, кажется, не очень-то много.

– Делаю, что в моих силах.

Он молчал, упираясь ладонями в колени. Потом взглянул на Фокса, а тот сделал примирительный жест. Клеммер вновь перевел глаза на меня.

– Ваша позиция понятна, – сказал он.

Я дружелюбно улыбнулся. Приятно, когда тебя понимают.

– Благодарю вас.

– Ни я, ни моя жена никогда прежде не видели Карабина. И здесь мы с ним лишь раскланивались. Ну, сыграли несколько раз в шахматы.

– Говорил ли он что-нибудь такое, что может нам помочь?

– Не припомню.

– А Эдит Мендер?

– Что «Эдит Мендер»?

– Ее вы тоже не встречали до приезда на Корфу?

– Никогда. С ней и с ее спутницей мы даже двух слов не сказали.

Клеммер вроде бы отвечал искренно. По взгляду Фокса я понял, что и он так считает. Тем не менее эти светлые холодные глаза, как ни уверенно они глядели, не давали мне поверить ему – ну совсем не давали.

– Не заметили ли вы в ее поведении чего-то особенного?

Клеммер мотнул головой, прежде чем ответить:

– Ничего. Нам с женой обе эти особы были совершенно безразличны.

– Просто из чистого любопытства… – сказал я как можно небрежнее. – Почему вы решили остановиться в отеле мадам Ауслендер?

– Моя жена нуждалась в покое и отдыхе.

– Да, конечно… Однако почему именно здесь?

– Друг нашей семьи порекомендовал.

– Можно ли узнать, кто именно?

Он ответил после трехсекундной заминки:

– Вы его не знаете, и вам до этого не должно быть дела.

– Вам, конечно, известно, что Ауслендер – еврейская фамилия.

– И что с того?

– И вам, человеку, некогда служившему в СС, безразлично, что вы с супругой поселитесь в отеле, которым управляет одна из этих?

Клеммер резко поднялся. Глаза его будто подернулись льдом.

– Может быть, довольно, а?

Я миролюбиво смотрел на него, оставаясь в кресле:

– Может быть.

– У всякого фарса есть границы.

– Несомненно.

– Ну вот и покойной ночи.

И, всем видом своим выказывая раздражение, он покинул читальню. Я обернулся к своему сподвижнику:

– Ну, что вы скажете, Ватсон?

Фокса раздавил в пепельнице сигарету. Покачал головой, словно в сомнении:

– Упоминанием о татуировке вы его просто изничтожили. Да и меня тоже.

– Элементарно!

– Опасные шутки шутите, – серьезно сказал он. – Я боялся, он кинется на вас.

– Таков был замысел. Поглядеть, докуда можно пройти по этой дорожке. Но он сдержался. Этот господин умеет владеть собой.

– Вписывается в образ?

Я откинул голову на спинку кресла, поставил локти на ручки, соединил кончики пальцев и закрыл глаза.

– У нас еще нет никакого образа. И сейчас речь не о том, чтобы определить виновного, а скорее о том, чтобы проверить справедливость некой теории.

– Да полно вам, Бэзил! – вскричал Фокса едва ли не возмущенно.

Я помолчал, выстраивая последние впечатления.

– Помните ли, как наш сыщик, уйдя на покой, подался в пчеловоды и уехал в Сассекс?

– Помню, конечно, – кивнул он.

– Ну и… – Я потер руки в стиле Холмса. – Сейчас мы вынем соты из улья. Или разворошим осиное гнездо.

На этот раз Спирос держался не так уверенно, как на первом допросе. Мы встретились с ним в кабинете мадам Ауслендер и в ее присутствии. Чтобы выиграть время и слегка нажать, я сообщил, что в ночь гибели Эдит Мендер видели не как он стоит в саду с сигаретой в руке, а как идет от пляжа. И, к моему несказанному удивлению, фокус удался – и даже лучше, чем можно было ожидать. Спирос, запинаясь, сначала все отрицал, а потом, как говорится, замкнулся в неприязненном молчании. Тут в дело вступила хозяйка.

– Ты был на пляже? – сухо осведомилась она.

И при этом сверкнула на него черными глазами. Паренек сначала замялся. Он стоял перед нами – мы с мадам сидели, Фокса был у радиоприемника – и тут как-то затоптался на месте, словно ища, обо что бы