Записки геологоразведчика. Часть 2: Институт - Александр Викторович Виноградов

– обеспечить попадание хотя бы по одному снаряду из пяти в каждый танк. Стрельба велась металлическими болванками. Наш расчёт выполнял задачу первым. Мы подошли к орудию, а все остальные стали сзади наблюдать. Хотелось заткнуть уши, но делать этого нельзя. Загнали первый снаряд в ствол, и тут же прошла команда на движение макетов. У нас был шустрый наводчик, тут же прогремел первый выстрел – уши почти полностью заложило. Думать было некогда, и я тут же подал другой снаряд, и заряжающий бросил его на лоток. Кстати говоря, снаряды – совсем нелёгкие игрушки, по 32 кг, поэтому подносчики и заряжающие были крепкие ребята. Опять выстрел. По ходу стрельбы, рядом стоящий с биноклем офицер быстро докладывал результат: "Попадание!", "Промах!" и так до конца. Мы допустили только один промах, и это был отличный результат.

Во время стрельбы второго и последующих расчётов я стоял сзади и наблюдал всю картину со стороны. А это не менее интересно, чем быть в составе расчёта. Иногда было видно попадание в щит. А при сильном недолёте болванка на большой ещё скорости ударялась о землю, раскалялась докрасна и летела дальше, вращаясь бесформенным куском железа. В том месте, куда она падала, начинал виться дымок от загорания на земле. Когда критическая масса таких загораний превысила разумные пределы, старший воинский начальник запретил всем присутствующим мочиться просто на землю, а приказал всем продвинуться к очагам загораний и там на них опорожнить свои мочевые пузыри. Что и было исполнено, но это оказалось недостаточно, и вскоре подъехала пожарная машина. Уже через несколько дней нам стало понятно, почему вокруг такой необычный лес – всё было посечено осколками зенитных снарядов, которые падали сверху.

Кроме этого, в программе была стрельба из пистолета и автоматов. Пистолет у меня шёл всегда неважно – больше 18 из 30 я никогда не выбивал. А вот при стрельбе из автомата ППШ я поразил грудную мишень дважды, при этом из шести патронов сделал две очереди и последний одиночный выстрел.

Некоторые интересные детали из армейской жизни студенты узнавали и от военнослужащих-срочников. Например, ребята из Магнитогорского полка рассказывали, что в прошлом году с юга к ним подходил иностранный самолёт-разведчик, и они его вовремя засекли на своих радарах, но он шёл на очень большой высоте, ствольная зенитная артиллерия взять не могла, и его передали в зону ответственности другого полка на севере. Но в те годы даже авиация не могла достать потолки полёта высотных самолётов.

К концу нашего пребывания произошёл в целом неприятный случай для всего полигона. Один из столов со студентами отказался кушать поставленный на стол хлеб по причине его низкого качества. Тогда дежурный офицер приказал поставить им на стол сухари, но они и их отказались кушать. Возник конфликт на пустом месте. Скандал разрастался, и эти студенты потом отказались выходить и на учения.

Через день прибыл спецрейс ЛИ-2 с двумя генералами из УралВО. Видел, как он садился, т. к. полоса аэродрома была рядом, где я стоял дневальным под грибком. Все наши ребята не одобряли этот демарш – абсолютно не было для него серьёзных причин, а просто напрасная "суматоха в коридоре". Как и ожидалось, пыль быстро улеглась. Все вернулись к своим делам, а главного закопёрщика этого бунта, по-моему, отчислили из института.

К концу пребывания подготовили небольшой концерт и дали его солдатам-срочникам. Через пару дней вышли пешком на станцию и разъехались на преддипломные практики.

В конце июня я приехал домой и сразу пошёл в экспедицию оформляться на работу для преддипломной практики. Ещё ранее договорился с руководством экспедиции – мне прислали приглашение. Направили помощником бурильщика Южной партии в бригаду старшего бурового мастера Миши Кокорина. Этот был наш североуральский парень, который окончил школу №1 на три года раньше меня и получил ту же специальность в горном институте. Партия располагалась в городе, прямо рядом с базой экспедиции. Однако участки её работ были разбросаны до 8-10 км в округе. Наша буровая занималась разведкой т. н. Восточной залежи. Это между п. Калья и 3-м Северным и на восток около 3-4 км. Когда-то во времена оные здесь произошёл взброс, и большой кусок рудного пласта приподняло до глубины 600 м. Работа шла круглосуточно вахтовым методом. Подвозили из города на автобусе, не доезжая до рудного поля около 2 км, затем вахты шли пешком по специально проложенным дощатым тротуарам. Вот даже в этом простом факте прокладки тротуаров для пешей ходьбы видна забота о буровиках! И вообще, в этой экспедиции буровики всегда были одними из главных фигур. Ведь от их успешной работы зависело благополучие целого коллектива.

На точке стоял 24-метровый деревянный башенный копёр и станок БС-1200 – очень неудачная копия шведского бурового агрегата В-3 с рычажной подачей. Главная неудача в том, что шестерни редукторов были выполнены из мягкого металла и постоянно ломались даже от половины положенных нагрузок. Ни один из них не отработал положенный срок, и все станки списали досрочно. А вот В-3 отработали более нормативных сроков. Скважина уже имела глубину около 400 м, и бурение шло нормально. Казалось, ничто не предвещало неприятностей. И тут однажды приезжаем на смену, а на скважине авария. Инструмент прихватило на забое и его нельзя поднять на поверхность. Причин такого рода аварий много – и субъективных, и объективных. По моему опыту, больше субъективных. Причём истинная причина всегда виновником скрывается, а всё валится на неуправляемую стихию, вроде неожиданного обвала стенок скважин. А старший буровой мастер должен найти истинную причину и предложить реальный план ликвидации аварии. Для буровой бригады авария – не только потеря сдельного заработка и премии, но и очень тяжёлый физический труд. Если бурение идёт нормально, то за восьмичасовую смену на этой глубине можно сделать на забой два рейса, т. е. два раза спустить и два раза поднять инструмент. При аварии же на забой за смену приходится ходить 4-5 раз взад-вперёд. Особенно тяжёл труд помощника бурильщика – он вручную свинчивает-развинчивает бурильные трубы (свечи), ставит и вытаскивает их из подсвечника, одевает и снимает элеватор. Вообще, как началась эта авария, то домой я приходил без рук и без ног. Да и заработка не было, а шёл повремённый тариф. В выходные дни я ходил в контору экспедиции и переписывал геологические отчёты по участку, рисовал геологические карты и собирал различный материал к диплому – бумаг требовалось много.

В это же время вдруг появилась неожиданная забава – мотоцикл. Начальником Кальинской геологоразведочной партии был