Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Спасибо.

Черчилль расхаживал по лужайке для крокета в Чекерсе, официальной резиденции британского премьер-министра.

«Видно, сочиняет на ходу речь», — понял Дигби, который уже знал, как это бывает.

На эти выходные приглашены американский посол Джон Уинант и британский министр иностранных дел Энтони Иден с женами. Только их не было видно. Вероятно, произошло что-то важное, о чем Дигби еще не знает. Личный секретарь Черчилля, мистер Колвилл, повел рукой в сторону погруженного в раздумья шефа. По ухоженной травке Дигби направился навстречу Черчиллю.

Тот заметил его и остановился.

— А, Хоар, — проговорил он. — Гитлер напал на Советский Союз.

Дигби ахнул. Захотелось сесть куда-нибудь.

— О Боже, — прошептал он.

Не далее как вчера Гитлер со Сталиным были в союзниках, их дружба закреплена Пактом о ненападении 1939 года, а сегодня между ними война!

— Когда это произошло? — запинаясь, спросил Дигби.

— Сегодня утром, — мрачно ответил Черчилль. — Генерал Дилл только что был здесь со всеми подробностями.

Сэр Джон Дилл возглавлял имперский Генеральный штаб, то есть из военных был информирован лучше всех.

— По предварительным данным разведки, в СССР вторглась трехмиллионная армия.

— Трехмиллионная?!

— Наступление развернуто по линии фронта в две тысячи миль. Северная группа войск идет на Ленинград, центральная — на Москву, южная — на Украину.

У Дигби закружилась голова.

— О Господи… Это что, конец, сэр?

Черчилль затянулся сигарой.

— Не исключено. Многие думают, что русским не победить. Пока они проведут мобилизацию… При поддержке с воздуха танки Гитлера уничтожат Красную армию за пару недель.

Дигби еще не видел премьера таким расстроенным. Обычно при дурных новостях Черчилль становился только драчливей и всегда был готов ответить на поражение атакой, но сегодня выглядел совершенно изношенным.

— Хоть какая-то надежда есть? — спросил Дигби.

— Есть. Если русские продержатся до конца лета, все может поменяться. Русская зима в свое время укротила Наполеона. Может, и Гитлера победит. Три-четыре ближайших месяца решат все дело.

— Что вы собираетесь делать?

— Сегодня в девять вечера я выступаю по Би-би-си.

— И скажете, что…

— Мы должны делать все, что в наших силах, чтобы помочь России и русскому народу.

Дигби уставился на него.

— Непростая задача для убежденного антикоммуниста…

— Мой дорогой Хоар, если Гитлер вторгнется в ад, я, приведись мне выступить в палате общин, благожелательно отзовусь и о дьяволе.

Дигби улыбнулся, не исключая, что эту фразу Черчилль заготовил для своего выступления по радио.

— Но есть ли у нас средства, чтобы помочь?

— Сталин попросил меня начать бомбардировки Германии. Он рассчитывает, что это вынудит Гитлера отвлечь часть авиации на защиту фатерланда. Таким образом, ослабится его наступательная мощь и у русских появится шанс.

— И вы собираетесь это сделать?

— У меня нет выбора. Я отдал приказ о бомбардировке на следующее полнолуние. Это будет самая крупная операция с начала войны, самая крупная в истории человечества. С участием более пяти сотен бомбардировщиков. Это больше чем половина наших сил.

Похолодев, Дигби подумал, что скорее всего в операции будет задействован его брат…

— Но если потери будут такого масштаба, как прежде…

— Мы понесем невосполнимый урон. Потому-то я вас и пригласил. У вас есть ответ на мой вопрос?

— Вчера я внедрил агента в Данию. Ее задача — добыть фотографии радарного устройства на Санде. Это и станет ответом на ваш вопрос.

— Да уж, пожалуйста. До налета осталось шестнадцать дней. Когда вы рассчитываете получить фото?

— В течение недели.

— Хорошо. — Черчилль дал понять, что разговор окончен.

— Благодарю вас, премьер-министр.

— Не подведите меня, — произнес Черчилль в спину уходящему Дигби.

Хаммерсхус расположился на северной оконечности Борнхольма. Замок на холме, что глядит через море на Швецию, когда-то служил сторожевым постом от соседских набегов. Хермия катила по тропке, вьющейся по каменистому склону, и раздумывала о том, не окажется ли сегодняшний день бесплодным под стать вчерашнему. Светило солнце, от езды на велосипеде она согрелась.

В замке, выстроенном где из кирпича, где из камня, уцелели только стены, печально напоминающие о семейной жизни, которая когда-то кипела здесь: огромные закопченные камины открыты всем ветрам, холодные каменные подвалы, где хранились яблоки и эль, разбитые лестницы, ведущие в никуда, узкие окна, через которые когда-то смотрели на море дети.

Приехала она рано, никого еще не было. Судя по вчерашнему дню, еще час-другой сюда никто не придет.

«Ах как же это будет, если Арне сегодня появится», — думала она, толкая велосипед под арки входа, по поросшим травой мощенным камнем полам.

Раньше, перед вторжением, они с Арне в Копенгагене были блестящей парой, душой компании молодых офицеров и хорошеньких девушек из приличных семей: вечно на вечеринках и пикниках, на танцах или спортивных состязаниях, под парусом, в седле или в автомобиле, который мчится на пляж. Теперь, когда те дни остались в прошлом, Хермия ощущала беспокойство: не стала ли она для Арне просто воспоминанием? По телефону он сказал, что по-прежнему любит ее, но ведь они не виделись целый год… Даже больше года…

«Как я ему покажусь? Прежней или изменившейся, подурневшей? Понравится ли ему, как раньше, запах моих волос, вкус моих губ? Как знать, как знать…» — с тоской размышляла она.

За вчерашний день Хермия осмотрела здесь все, что