Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Почему сюда?

Сама Карен в известной мере была тому причиной, но Харальд решил, что говорить об этом не стоит.

— Я нанялся к фермеру Нильсену — буду чинить его трактора и машины.

— Надо же, какой предприимчивый! А жить где будешь?

— Ну… в старом монастыре.

— Еще и нахал к тому же!

— Не без того.

— И конечно, ты привез с собой одеяла и прочее?

— Вообще-то нет.

— Ночью будет холодновато.

— Переживу.

— Ну-ну…

Она замолчала, покуривая и глядя на погружающийся в темноту сад. Харальд, не отрывая глаз, следил, как мерцают тени на ее лице. Всё вместе, взятое в сочетании: большой рот, чуточку кривоватый нос и шапка вьющихся волос — удивительным образом очаровывало. Но вот полные губы выпустили последнюю струйку дыма. Швырнув окурок в цветочную клумбу, Карен встала.

— Что ж, удачи! — проговорила она, вошла в дом и закрыла за собой стеклянную дверь.

«Однако… — обескураженно подумал Харальд. — Дай мне волю, я говорил бы с ней ночь напролет, а ей, и пяти минут не прошло, сделалось скучно. Да и в прошлый раз, когда я гостил здесь, она тоже то давала понять, что рада мне, то обдавала холодом, попеременно. Наверное, это игра, в которую она любит играть. Или так переменчивы ее чувства».

Впрочем, мысль о том, что у Карен есть к нему хоть какие-то чувства, пусть даже и ненадежные, согревала.

Возвращаясь в монастырь, он заметил, как быстро остывает ночной воздух.

«Карен права, ночью я околею. В церкви пол покрыт плиткой, от одного взгляда на которую мороз по коже. Правда жаль, что не догадался захватить с собой одеяло».

Он огляделся, где устроить постель. Тусклый свет звезд, проникая в окна, кое-как освещал внутреннее пространство церкви. В восточной части, в закругленной стене, когда-то окружавшей алтарь, была встроена широкая полка, а над полкой возвышалась «сень», балдахин. Видно, в старые времена это было почетное место, где стоял предмет поклонения: священная реликвия, драгоценная чаша, изображение Богоматери. Но теперь эта полка больше всего прочего в церкви напоминала лежанку, так что Харальд на нее и улегся.

В разбитое окно виднелись верхушки деревьев да россыпь звезд на темно-синем небе. Он лежал и думал о Карен. Представлял, как она с нежностью гладит его по волосам, легонько касается губами его щеки, как вскидывает руки ему за спину и обнимает его. Совсем не так он представлял себе свидание с Биргит Клауссен, девушкой из Морлунде, с которой познакомился на Пасху. Когда в его мечтах царила Биргит, она всегда расстегивала лифчик, или кувыркалась в постели, или в нетерпении срывала с него рубашку. Карен играла свою роль тоньше, была скорей любящей, чем страстной, хотя во взоре ее пряталось обещание большего.

Харальд совсем продрог. Поднялся. Может, получится заснуть в аэроплане? Тыкаясь в темноте, нашарил ручку, однако, открыв дверцу кабины, услышал шорох, писк и вспомнил, что в обшивке кресла мыши устроили себе гнездо. Мышей он не боялся, но заставить себя спать с ними не мог.

А если «роллс-ройс»? Поджав ноги, можно уместиться там на заднем сиденье. Все просторней, чем в «шершне». В темноте снять брезент с автомобиля удастся не сразу, но можно попробовать. Правда, еще вопрос, не заперты ли дверцы на ключ.

Харальд возился с чехлом, разыскивая, нет ли застежки, которую можно расстегнуть, когда послышались легкие шаги. Он замер. Вскоре по окну чиркнул луч электрического фонарика. Неужели у Даквитцев по ночам ходит патрульный?

Он уставился на дверь, которая вела к кельям. Свет приближался. Харальд прижался спиной к стене, стараясь не дышать. И тут услышал голос:

— Харальд?

— Карен! — Сердце подпрыгнуло от радости.

— Ты где?

— В церкви.

Луч отыскал его, а потом она поставила фонарь на попа, чтобы стало светлей. Он заметил, что в руках у нее сверток.

— Я принесла тебе одеяла.

Харальд расплылся в улыбке.

«За одеяла спасибо, конечно, но еще приятней, что ты обо мне думала!»

— Я как раз собирался спать в машине.

— Ты слишком длинный.

Развернув одеяла, он нашел внутри еще один сверток.

— Я подумала: ты, наверное, голодный.

В свете ее фонарика он увидел каравай хлеба, корзиночку с клубникой и палку колбасы. Еще там была фляжка. Отвернув крышечку, он понюхал: свежесваренный кофе.

Тут Харальд понял, что страшно проголодался, и накинулся на еду, стараясь не рвать ее зубами, как оголодавший шакал. Раздалось мяуканье, и в круг света вступил тот самый костлявый черно-белый котяра, которого он встретил, когда попал в церковь впервые. Он бросил коту кусок колбасы. Тот понюхал, перевернул колбасу лапкой и с достоинством принялся есть.

— Как его зовут? — поинтересовался Харальд.

— Думаю, никак. Он бездомный.

На затылке у кота шерсть росла хохолком-пирамидкой.

— Пожалуй, назову его Пайнтоп, — решил Харальд. — В честь моего любимого пианиста.

— Отличное имя.

Он умял все.

— Уф, здорово! Спасибо тебе.

— Надо было принести больше. Когда ты последний раз ел?

— Вчера.

— А как добрался сюда?

— На мотоцикле. — Он махнул в направлении того угла, где стояла его машинка. — Он медленный, потому что ездит на торфе, так что целых два дня ушло, чтобы доехать сюда с Санде.

— А у тебя есть характер, Харальд Олафсен.

— Да ну? — Он не был уверен, что это комплимент.