Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

отношений между общинами и злобой отдельных личностей, скорее даже, с их психологическим расстройством. Так, бывший кредитный служащий Самюэль Паррис, пастор, которого в Salem Village часто подвергали критике, и чья дочь Бетти и племянница Абигайль Вильямс, обе лет десяти, стали первыми «одержимыми», а рабыня Титуба – одной из первых обвиненных, повел себя далеко не нейтрально.

При более общем взгляде, непосредственно основанном на внимательном анализе показаний действующих лиц, а также изучении отдельных судеб, Мэри Бет Нортон в своей книге «В ловушке дьявола», в частности, подчеркивала сильный страх, вызванный нападениями индейцев (и французов) на общины Новой Англии. Питаясь рассказами беглецов, прибывших из Мэна и Нью-Гемпшира, этот страх уподоблял угрозу нападения индейцев с угрозой со стороны Врага, Сатаны, как свидетельствуют, в частности, некоторые элементы описания шабаша. Внутри пуританских групп, охваченных чувством постоянно возрастающей виновности на фоне социально-экономических изменений (отмеченных возрастающей ролью коммерческой активности), чувство крепости, осажденной как снаружи так и изнутри, не ново; оно уже доказало свою грозную эффективность.

Вариации напряженности, между «скептицизмом» и судебной процедурой

Как и в Сейлеме, охота на ведьм за пределами англоговорящего ареала достигла пика своей интенсивности в тот момент, когда в западной Европе она начала постепенно стихать: между 1660 и 1680 годом – в скандинавских странах, а в первой половине XVIII – века в Эстонии, Венгрии и Португалии. Чтобы объяснить такое расхождение по времени, в каждом случае следует рассматривать хронологию становления современного государства, перемены в сфере религии и соперничество между реформами протестантов и католиков, а также хронологию распространения новых веяний и появления новых мыслей в среде элит. Мы же довольствуемся тем, что сделаем упор на двух основных элементах объяснения, позволяющих понять большую или меньшую интенсивность гонений – по сравнению с «центром», который до сих пор удерживал наше внимание. Мы уже подчеркивали эти факторы, говоря о Британских островах: с одной стороны, вопрос восприятия «совокупной концепции колдовства», в частности его основной составляющей, которой являлось коллективное поклонение дьяволу во время шабаша; с другой стороны, принятие последующей юридической процедуры, в частности, возможность подать апелляцию на решение местного суда и более-менее распространенный обычай применять пытку. В целом же оба комплекса факторов смешались.

Частичное или, скорее, ограниченное принятие стереотипной концепции преступления ведовства, без сомнения, сыграло свою роль на Апеннинском и Иберийском полуостровах, где редко, особенно в южных зонах, использовали обвинение в коллективном поклонении Сатане. В Италии подобная модель, по сути, не прижилась даже на пике Великой охоты, кроме как в северных регионах, подверженных немецкому или французскому влиянию (в Пьемонте с XV века, затем непосредственно в 1520–1530 годы в диоцезе Комо, а потом чуть дальше на восток, в Валь-Камонике и Валь-ди-Фьемме). Видимо, причина в традиционном скептицизме, царившем в кружках итальянских интеллектуалов, и относительно осторожной политике папства в сфере ведовства в новое время.

Работы Оскара ди Симпличио, опирающиеся на материалы нескольких процессов, проведенных – иногда после применения пытки – трибуналом римской инквизиции в Сиене между 1580 и 1721 годом против более чем 1500 лиц, выявили редкое упоминание о шабаше, соитии с Сатаной и дьявольской метке в обвинениях в занятиях магией, как вредной, так и полезной, в изготовлении любовных напитков, в предсказании будущего и в меньшей степени, в вызывании демонов («Инквизиция, ведовство, медицина»*). На юге полуострова преследования велись в русле борьбы против суеверия и за чистоту веры, в большей степени, чем для защиты общества против заговора дьявольской секты. Об этом на свой лад свидетельствует Libellus ad Leonem[70], подлинная программа реформы церкви, написанная в 1513 году для нового Папы Льва Х монахами-камальдулами Паоло Джустиньяни и Пьетро Квирини. Сочинение не является разоблачением дьявольского нашествия, а злокозненная магия или ведовство занимают в нем крайне мало места; оно в основном направлено против «суеверия», равно как против практик извращения культа святых и набожности.

В первые годы XVI века в Италии опубликовали два первых трактата (современники сочинения врача из Лиона Симфорьена Шампье Dialogus in magicarum atrium destructionem («Диалог на уничтожение магических искусств»), изданного ок. 1500 года, где оспаривались основные элементы утвержденного преступления ведовства, получившие особенно широкое распространение после выхода «Молота ведьм»: Questio Lamiarum («Вопрос о ламиях») Самюэля де Кассини и Tractatus de Lamiis («Трактат о ламиях») Джанфранческо Понцибио (ок. 1520 г.). Второй был юрист, а первый – францисканец, подвергшийся в 1506 году яростной критике со стороны доминиканца Винченцо Додо в его Apologia Dodi contra li defensori de la strie («Апология Додо против защитников ведьм»). Давнее соперничество между двумя нищенствующими орденами осознается особенно остро, когда читаешь, как Кассини, отрицавший посредством логического рассуждения реальность шабаша и ночного полета ведьм, завершает свою аргументацию, пригвождая к позорному столбу инквизиторов… доминиканцев:

Из этого я делаю вывод, что инквизиторы, заключая в тюрьму тех, кто обвинен ведьмами, утверждающими, что видели этих людей в «игре», совершают тяжкий грех, ибо это совершеннейшая неправда, и невозможно, чтобы они видели тех, кого они обвиняют. Во-вторых, я утверждаю, что инквизиторы являются еретиками, если они нагло утверждают, что люди могут быть перенесены на «игру» таким образом. В-третьих, я делаю вывод, что обвинители и инквизиторы обязаны восстановить доброе имя обвиняемых и вернуть имущество, которое у них забрали. В-четвертых, когда обвинение отклонено, никто не может быть объявлен сторонником еретиков; более того, тот кто на это пойдет, сам является поклонником ереси, осужденной собором (в Анкире). С. 26, q. 5[71] <…>.

Оставив в стороне то, что для удобства обозначают термином «скептицизм», концепция преступления ведовства на обоих средиземноморских полуостровах, равно как и на иных просторах наших «периферий», по-прежнему была насыщена элементами, вышедшими из традиционных форм ведовства. Исследование, проведенное в скандинавском мире (на территориях современных Дании, Норвегии, Швеции и Финляндии), показало, что число процессов в этом ареале примерно такое же, как на Британских островах (около 5 000), но, как заметил Брайан П. Левак, численность населения была вполовину меньше.

В сочинении «Охота на ведьм в Европе раннего Нового времени»* американский историк подчеркнул, что история Анны, жены Абсалона Педерсона, ставшая знаменитой благодаря драме датского писателя Ханса Вирса-Йенсена (1908), а главное, фильму Карла Теодора Дрейера «День гнева» (1943), это прежде всего история процесса по делу об обвинении в злонамеренном колдовстве (maleficia). Разумеется, в обвинениях, предъявленных жене пастора и гуманиста, ученика Лютера, казненной в 1590 году в Бергене, фигурирует участие в коллективном поклонении дьяволу, но шабаш ведьм, собиравшихся на горе Лидерхорн, в бо́льшей степени отражает норвежские верования, нежели демонологическая теория, запоздавшая из-за отсутствия характерных