Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

как обвиняемые. В своей Daemonolatreia,1593, («Демонолатрии») генеральный прокурор Николя Реми, трудившийся в Лотарингии в конце века, призывал изгонять детей, чьих родителей сожгли по обвинению в колдовстве. Сторонник жестокости, отвергнутой Средневековьем, этот прокурор выносил приговор, который, извлеченный из своего контекста, можно было бы перенести на пять веков вперед: «Пусть судьи хорошенько подумают, надо ли за это преступление применять законы, извиняющие преступников по причине их малолетства». Теоретически юнцы, рассматриваемые как малолетние, должны были бы избегнуть смертной казни. Но ведовство часто считали «исключительным преступлением» (crimen exceptum), и в XVII веке уже не щадили ни детей, ни подростков: в 1611–1612 годах в Бушене казнили 13 детей, прежде чем ордонанс от 30 июля 1612 года обязал содержать в тюрьме до возмужания мальчиков моложе четырнадцати лет и девочек моложе двенадцати лет; в 1627–1629 годах в Вюрцбурге на костер взошел 41 подросток – иначе говоря, четвертая часть всех жертв.

В целом существует корреляция между периодом наиболее интенсивной охоты на ведьм и периодом религиозных войн (1560–1648). Однако при более внимательном изучении часто оказывается, что на местном или региональном уровне интенсивность боевых действий совпадала с ослаблением гонений, а усиление гонений, напротив, соответствовало периоду мира, как это случилось во время двух главных волн охоты на ведьм на севере современной Франции в 1590–1600 и 1610–1620 годах. Короче говоря, есть основание утверждать, что военные действия и сопутствующие им бедствия не уживались с жестокими карами, настигавшими колдунов и магов: в данном случае, без сомнения, для двух видов несчастий одновременно места не было. И напротив, результаты демографического подъема и экономических преобразований, разумеется, подготовили почву, способствовавшую обвинениям, поскольку произошло столкновение факторов ускоренной социальной дифференциации и местных обычаев наследования, способствовавших обнищанию части населения. Робер Мюшембле подчеркивал:

Самые богатые часто пользуются этим обстоятельством, но создающийся разрыв обостряет социальное напряжение, умножает зависть, подталкивает простых людей искать волшебного отмщения, изрекая вполне понятные угрозы, и, возможно, веря в эффективность подобной мести. Обвинения против колдунов, разоряющих людей, губящих урожай и убивающих скотину, становятся таким образом очень значимыми («Другая сторона зеркала»*).

Пароксизмальный период охоты проходил в контексте неуверенности и экономических трудностей, переживаемых Европой в течение указанных десятилетий: губительные последствия войны и политические неурядицы, судорожные взлеты цен и изменения в ведении хозяйства, эпидемии чумы и иных болезней – и все это на фоне соперничества двух реформ: реформы протестантов и реформы римской католической церкви. Реформаторы в конце концов присоединились к маниакальному ви́дению, порожденному тем миром, ряд существенных основ которого они частично отвергли. Так, на почти исключительно протестантских территориях исторической Тюрингии (а не современной федеральной земли) в 1526–1731 годах Рональд Фюссель насчитал 1565 процессов, организованных светскими судами, в результате которых три четверти обвиняемых поднимались на костер или на плаху, в основном женщины. После Тридентского собора (1545–1563) католическая церковь пошла в большое контрнаступление, размещая в городах и сельской местности множество апостолов новой евангелизации. «Вот так живут люди»: из-за своих преувеличений, а может, и благодаря им монументальный роман Пьера Пело (2003), рассказывающий о трагичной судьбе и о любви мужчины, родившегося в тюремной камере, где его мать держали за колдовство (действие происходит в Вогезах в начале XVII в.), возможно, заставит почувствовать, как в те бурные времена атмосфера полнилась тревогой и насилием.

Колдуны сельские… колдуны городские

В целом очевидно, что в горных областях встречались регионы, где ведьм преследовали с особым рвением. От Альп в конце Средневековья и до Пиренеев в XVII веке – земель повторного духовного завоевания миссионерами-иезуитами после великих гонений 1609 года в Стране басков, – на эти территории смотрели как на рассадник ереси и язычества, a fortiori в контексте борьбы против протестантизма. На самом деле, в умах населения того времени горные вершины часто ассоциировались с рядом природных бедствий, таких как град: согласно местным поверьям, на вершинах гор собирались все «устроители бурь», например, в Беарне на пике Ани, занимающем важное место в баскской мифологии. Также была доказана роль горы как места убежища и миграции для лиц, обвиненных в ведовстве: работы Густава Хеннингсена («Ведьмовской адвокат»*) и Флоренсио Идиоате («Колдовство в Наварре»*) о Стране басков отчетливо показывают, как травля ведьм, проводимая на севере, между Байонной и Сен-Жан-де-Люз в начале XVII века, способствовала их травле на юге, в Испанских Пиренеях.

Однако в горных районах не было ни одного специфического вида дьявольского колдовства, потому и нет никаких исключений. Начиная с XV столетия знаменитая вальденская коммуна, изученная Франком Мерсье в работе «Вальденсы в Аррасе»*, показывает, что любое дело о ведовстве могло внезапно начаться и в городе. Когда в 1459–1460 годах над столицей провинции Артуа задул ветер паники, порожденной кризисом, казалось, что обвинение в ведовстве может настичь кого угодно, как из низов общества, так и среди городских нотаблей, иначе говоря, обвинить могли любого жителя города, однако проанализировать этот кризис достаточно сложно. Его специфика заключается не столько в городской среде, где он разразился, сколько в его природе. Не скрывалось ли под страхом ведовства и борьбы против сатанинского заговора укрепление – через власть герцога Бургундского, иначе говоря, формирующегося государства – суверенитета? Или же соперничество между двумя партиями, партией герцога и партией французского короля, в контексте прихода к власти двух наследников (Людовик XI был коронован в 1461 г., а Филипп Добрый отказался от управления в пользу своего сына в 1465)? В данном случае мы сталкиваемся с одними и теми же документами, предоставляющими основание для различных интерпретаций – как для толкования Франка Мерсье, настаивающего на создании герцогского величия посредством борьбы с преступлением, этому величию угрожающему, так и для мнения Робера Мюшембле, полагающего необходимым внимательнее изучить локальный контекст и присмотреться к микрообществу Арраса. Но как бы то ни было, и в том и в другом случае дело явно принимало политический оборот.

Примеры всплесков гонений в городской среде можно увидеть и в новом времени, в частности в епископских городах германской Империи, этих поистине маленьких княжеских столицах. Кроме того, некоторые процессы, подобно тем, что прошли в городе Трире и его окрестностях, наглядно представляют глубину возможного антагонизма, существовавшего между горожанами и сельскими жителями. Так, Дитрих Фладе, ректор Трирского университета, один из представителей епископа, важное лицо в городе, в 1589 году стал жертвой доноса: его обвинили в участии в шабаше, куда он явился со всеми регалиями, положенными ему по должности (приехал в карете в богатой одежде, с нагрудной цепью, с серебряной столовой посудой); на него указали как на одного из тех богачей, что советовали бедным совершать