Король - Бен Кейн

«У нее хватает хлопот дома, – сказал Ричард. – Ты и сам способен управиться с мерзавцем».

Тут он был прав. Мне хотелось убить его и разом покончить с делом, а не пытаться сначала выследить.

– Сэр Руфус!

Я залился краской.

– Прошу прощения, госпожа. Задумался.

– Насчет следующего шага Филиппа?

Я кивнул и с облегчением выдохнул, когда она стала расспрашивать меня про Ричарда и велела рассказать о нашем пребывании в Утремере. Я охотно повиновался. Ричард писал матери, но, ведя себя скромно в кругу семьи, был склонен преуменьшать свой вклад. Алиенора, как завороженная, слушала мое повествование о нашей героической высадке под Яппой, в легких доспехах, и о невероятной битве против всего Саладинова войска несколько дней спустя.

– Он поскакал на орду сарацин всего с двенадцатью рыцарями?

– Да, госпожа. – Я улыбался, как идиот. – Мы ходили в атаку дважды, и никто не был ранен или убит.

Губы ее сложились в изумленное «О».

– Похоже на чудо. Тебе не было страшно?

– Нет, госпожа, – ответил я. – Он не боялся, и я тоже. Я не хотел ничего другого, кроме как быть рядом с ним. И пошел бы за ним в самую пасть преисподней. Как и все мы.

Алиенора светилась от гордости. В уголках ее глаз появился даже намек на влагу. Я продолжил, поведав о том, как Ричард вторично заставил сарацин отступить и разъезжал перед ними, вызывая на бой.

– Турок были тысячи, госпожа, но ни один не принял вызов. Ни один. – Я как сейчас видел его перед собой: конец копья уперся в стремя, анжуйский лев на остроугольном щите забрызган кровью. – «Кто-нибудь выйдет против меня?» – кричал он по-французски, госпожа. А потом по-арабски: «Выходите против меня!» А они только таращились на него.

– И вы без помех вернулись к своим рядам?

– В нас не выпустили ни единой стрелы, госпожа.

– Ах, Ричард, сын мой, – прошептала королева. Ей не удалось сдержать слез. – Mon Coeur de Lion[19].

Молва не солгала, подумалось мне. Из всех ее детей, живых и мертвых, он – самый любимый.

Я выехал на рассвете следующего дня и без остановки скакал до Саутгемптона. Хотелось отплыть немедленно, но обстоятельства сложились против меня. Я упрашивал капитана когга[20], возившего людей и грузы через Узкое море, но он указывал пальцем на небо, где вихрем закручивались грозовые тучи, и говорил, что поднявший паруса в такой день неизбежно пойдет на корм рыбам.

Все мои доводы оказались тщетными. Будучи в прескверном настроении, я отправился искать гостиницу, понимая, что стремлюсь поскорее покинуть Саутгемптон не столько из-за срочности поручения, сколько из-за нежелания провести ночь в этом городе. Рис, отчасти догадывавшийся, в чем дело, пробормотал, что беспокоиться не о чем.

– Никто тут не вспомнит вас, – сказал он. – И меня тоже.

Я переживал не об этом. Меня снедало чувство вины. Два с половиной года назад я перерезал человеку глотку только ради того, чтобы сберечь собственную шкуру. Идя по тем же самым улицам, по которым ходил в день убийства Генри, я не мог справиться со своей совестью. Я зашел в одну церковь, потом в другую, ставя свечи и заказывая молебны, но напрасно.

Случилось почти неизбежное: поздно вечером, когда солнце уже зашло, я улизнул от захмелевшего как никогда Риса и направился в сторону трущоб. Не знаю, что я рассчитывал найти, что сделать. Шаг за шагом, улочка за улочкой, не обращая внимания на любопытные и хищные взгляды местных, я приближался к переулку, в котором жил жандарм Генри. Память не подвела: я обнаружил ту самую скотобойню, откуда донесся крик погибающей свиньи, пока мы ждали в засаде. Я шел мимо домишек с соломенной кровлей, считая их, пока не остановился перед лачугой, в которой совершил жестокое убийство.

Я не знал, живут ли здесь до сих пор вдова и ребенок Генри, но пот градом катился по моему лицу, а сердце стучало так, точно я пробежал целую милю в шлеме и хауберке. Да простит меня Господь, мелькнула мысль. Зачем я это сделал?

«Потому что не мог рисковать своим положением при дворе Ричарда, – раздался в голове насмешливый голос. – Теперь живи с этим».

Я живу с этим, беззвучно крикнул я. И содеянное преследует меня день и ночь. Внутренний голос разразился хохотом. От этого жестокого смеха внутри все похолодело. Я стоял, растерянный, отчаявшийся, терзаемый совестью и ненавистью к себе. Из хижины донесся тонкий голосок маленького мальчика.

Мои муки стократно усилились. Я покачнулся и вынужден был опереться на стену, чтобы не упасть. Тонкая доска скрипнула под моей ладонью, после чего в доме залаяла собака. Я шагнул в сторону, боясь, что меня заметят, а то и узнают. Малыш спросил, кто там, мать, явно испытывавшая страх, громко ответила, что никого там нет, а папочка скоро вернется.

В душе моей затеплилась надежда, что вдова снова вышла замуж.

Мгновение спустя мальчонка озадаченно заявил, что папа вроде как умер.

Терзаемый виной, я зажмурил глаза. Мать тем временем зашикала на сынишку, а собака снова зашлась в лае.

Я не мог, не смел признаться, но просто обязан был сделать что-нибудь. Я отвязал от пояса кошель – тяжелый; в нем лежала даже пара золотых монет. Я подошел к двери и коротко постучал: тук-тук.

– Кто там?

Женщина старалась скрыть свой страх, и это ей почти удалось.

Я закрыл рот ладонью и заговорил через нее, так что мой голос прозвучал глуше обычного.

– Я принес подарок.

– Странное время, чтобы разносить подарки.

В ее словах угадывалось вполне объяснимое подозрение.

– Кто там на улице, мама? – спросил мальчик.

– Друг, – солгал я, чувствуя себя как последний трус. – Я оставлю его на пороге.

С этими словами я положил кошель и нырнул в проем между соседним домом и следующим по улице, откуда мог наблюдать за дверью.

Женщина долго не показывалась, а когда появилась, в руках у нее был арбалет. Оружие осталось от мужа, подумал я, восхищаясь ее храбростью и довольный тем, что она не узнала, кто я и где прячусь. Поднятый кошель звякнул, и женщина тут же укрылась в доме. Стукнул засов.

Слегка повеселев, я вернулся в гостиницу, где Рис и Катарина сняли комнаты. Я не мог сделать бывшее небывшим и вернуть Генри, но мог облегчить жизнь его вдове и сынишке.

Это лучше, чем ничего.

Глава 13

Руан, Нормандия, май 1193 г.

Мы с графом Робертом Лестерским стояли на восточной стене города. Невысокий, коренастый, с коротко подстриженными, по-обезьяньи густыми волосами,