Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

написал, даже звучанья в ушах казались мне ложными. Мелькнула жуткая мысль, где отозвалось мое всегдашнее недоверие к жизни, что я тут впервые, – не было ни Французика, ни отельчика с его милой хозяйкой, как заодно и второстепенных персонажей, даже и дневничка, оставленного на железнодорожном перроне. Ни одного ведь доказательства, что все это было в действительности. Было-то было, но в какой именно? Может, всего только сон? Неслучайно ведь хотел назвать свои прежние записи «Сном о Французике», а потом их назвал «Мечтой». Или другое: не мой ли тут вымысел – сочиненье дилетанта, себя возомнившего писателем? Но тогда выходит, что я и сейчас пребываю на выдуманной, но не продуманной до конца, территории, то есть в плену собственного же вымысла, которому я теперь не хозяин. С другой стороны, он, конечно, не на пустом месте: иначе, как бы я ориентировался в здешней топографии? Короче говоря, выстраивалась предлинная цепочка утомительных для ума парадоксов, будто навеянных демоном-путаником, отцом всех когнитивных диссонансов.

Вчера мне опять пришло на ум словечко «предательство» и в голове устроило целый переполох, – теперь уже применительно к себе: типа реальность в очередной раз предала меня (всегда ее подозреваю в недобросовестности, а теперь могу заподозрить также измену памяти). Но утром паника сама собой приутихла. Виденья жизни теперь кажутся довольно-таки надежными. От вечерней паники остался лишь исподволь гложущий червячок недоумения. Кажется так его назвал? Ну да, почти так – пятью страничками раньше (см. начало записи № 12 в предыдущем блокноте). Если взглянуть на ситуацию здраво, что ж тут особенного? Ну, допустим, пансиончик обанкротился (интернациональное: «кризис») и девушка была вынуждена его продать с помощью моего знакомца – уныло-суетливого нотариуса, который по виду вылитый похоронный агент. Фермер вполне мог и не знать имя прежней хозяйки. Более странно, что ни селянин, ни музыкальная толстуха будто не ведают о Французике. Но, может, оба они пришлые, пока не в курсе здешних легенд, сплетен и пересудов? Да сами легенды, разве ж они вечны? Они смертны, а могут впасть в летаргию, задремать на века и потом очнуться. Может, Французик уже отошел в прошлое, затерялся средь изобильных времен здешней лингвистики – иль даже вне всяких. Или, скажем, так затаиться в своей пустыни, что теперь не виден, не слышен, не осязаем – оттуда не доносится ни его проповедь, ни его гимн жизни, где смерть он назвал сестрой, ни ему сопутствовавший аромат диких роз. В конце концов, мало кому удается быть вечной сенсацией, даже местного масштаба. Времена, бывает что, меняются круто, появляются новые пророки, чудаки, юродивые.

Такую примерно картину, даже складную, мне диктует здравомыслие, хотя она и не без прорех. Картинка-то, конечно, не полная. Мне все же повсюду чудятся недомолвки, сокрытье тайны или, возможно, секрета (правда, не исключаю и собственную мнительность, коль мои вчерашние беседы напоминали диалоги глухонемых; я разучился понимать и язык жестов, которыми здесь принято сопровождать свою каждую фразу). Но, главное, на этой немного выцветшей земле, которая меня совсем не разочаровала своей нынешней, чуть суровой, прелестью, я, как и раньше, безошибочно чую дыханье вечности, а не как везде – оскуделое безвременье. Слегка увяла без присмотра родина моего духа, но, вопреки всему, узнаю свой чуть поблекший эдем, где было мне когда-то счастье (даже не припомню, когда именно – тому полгода, год, а может, век или тысячелетие), и, надеюсь, еще будет. Нова для меня реальность? Ну так обживусь и в ней, как во многих пришлось обжиться. Прошлую-то мне жалеть нечего, легко ее пожертвую бесу-путанику…

Старинный дом полон звуков и шорохов, впрочем, уютных. Кажется, где-то скребутся, попискивают мыши, шелестят тараканы; заунывно поет сверчок. Так же уютно припахивает древесной гнилью. Из кухни доносится перебранка хозяина с его прислугой за всё. А может, и не перебранка: беседа местных между собой так всегда экспрессивна, что напоминает ссору; со мною же, иноземцем, говорят негромко и мелодично. Чувствую, мне пора бы уже прогуляться, – как убедился, зимой тут рано темнеет. Вдохну зимней влаги вместо многовековой гостиничной затхлости. Глядишь, и вновь подхвачу мелодию Французика, шагая знакомыми улочками. Да и пора заканчивать тринадцатую запись, я все-таки, признаться, суеверен по мелочам.

Запись № 14

Теперь в комнате жарко. В честь единственного постояльца хозяин разжег камин. Видно, компенсация за скудное питание и отсутствие элементарных удобств, которые даже стыдно именовать такой брезгливой, довольно чувствительной личности, вроде меня. Впрямь настоящее Средневековье – камин, пара свечей в медных канделябрах. Не исключено, что тут берегут электричество. Бойко щелкают полешки, могучая балка потеет каплями влаги. Притих сверчок, таракан на стене будто замер в недоумении, слегка шевеля усиками. За окном темень, город уже стал не виден с моего предгорья. Лишь одна куцая звездочка зажглась на верхушке собора. Теперь мне б чувствовать боль, отчаянье, досаду, но взамен – самому непонятное умиротворение.

Уже часа два, как я вернулся с прогулки. Городок, и прежде немноголюдный, сейчас словно вымер – то ль пронеслось чумное поветрие, то ль он вновь ожидает нашествия варваров. Редкие прохожие меня провожали подозрительным взглядом, а иные просто шарахались. Старинный город, мне предстал еще больше покоцанный временем, чем это виделось раньше. И без того хилая туристическая инфраструктура рухнула до конца: оказались закрыты сувенирные лавочки, трактирчики, пивные; были заперты и городские часовни. Ослепли дома, теперь отгородившись от бесприютной улицы глухими ставнями из почерневшего за века, подплесневевшего дерева. Что ж тут необычного? Ясное дело: не сезон так не сезон. Но мне-то издалека здешний край казался страной вечного лета. Себя утешал, что реальность куда как богаче любых наших фантазий и ее возможности необъятны. Впрочем, так и есть.

К тому ж город будто осип: вместо путеводных мелодий (может, здесь виноват не город, а изменился я сам, с ним потеряв единую тональность) мне слышался какой-то навязчивый шелест. Непонятно, откуда шел звук. Казалось, что отовсюду: шелестели кровли домов, городские стены, храмы и часовенки, сама уложенная наверняка еще этрусками булыжная мостовая. Думаю, ветер тут приобрел этот шелестящий звук, хоть и не музыкальный, но, в общем-то, в духе здешней потрепанной романтики. Был уверен, что знаю городок наизусть, улицы – наперечет. Сразу нашел центральную площадь; там теперь смотрелся еще угрюмей отсыревший бюст борца за национальную независимость. Оттуда, помню, всего-то пару сотен шагов до назначенного к продаже особнячка, где мог родиться или родился Французик. До сих пор не могу понять, как сумел заплутаться в немногочисленных улочках городского центра, который весь-то – с пятачок. Осипший город меня будто сам путал, каждый переулок норовил бесцельно упереться в городскую стену, – прежде не замечал, что здесь сплошные