Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

привокзальном пятачке мне категорически отказали, о чем-то меж собой полопотав по-своему. Я неоднократно, как мог разборчиво, повторил названье хостела, указав восходящим жестом на виднеющийся вдалеке холм. Один всякий раз мне отвечал «нонсо» или «нансо», безнадежно мотая головой. То есть понимай, что об этой гостиничке слышит впервые. Другой твердил «периколосо, периколосо». Это чуть искаженное слово из медицинского лексикона я понял бы даже, если б таксист не крутил предостерегающе пальцем перед моим лбом. В чем же она, эта опасность? Мне-то издали здешний край виделся целиком безопасным убежищем. Но ведь знаю, как могут исказиться покинутые пространства, быстро ветшать, словно обезлюдевший дом. Нужно быть готовым к любому подвоху: в пространствах, оставленных без присмотра, случалось, копится и яд. Там не стоит идти прежним шагом, обязательно споткнешься…

Сейчас, присев отдохнуть на придорожный камень, думаю: а может, это вновь мои лишние страхи и тревожные опасения? Тут не что иное, как предусмотрительность опытного водителя: еще б не опасно машине на склизком, глинистом склоне; холм-то невелик, но с крутым серпантином. Я и сам, поскользнувшись, едва не сверзился в пропасть (немного преувеличиваю, но шлепнулся здорово, прямо лицом в грязь). Такая вот, вовсе не мистическая опасность, и яд, получается, не какой-то особый, а тут виной рутинная смена времен года. Тяжело, конечно, в мои лета переться в гору, да еще с багажом, благо легким, но что делать? Зато утешеньем мне служит горный пейзаж, чуть погрустневший, но влажные долины внизу обрели какую-то новую, неожиданную для меня прелесть. Кустарник, давший название ресторанчику, из ярко-желтого теперь стал немного зеленоватым: прежде будто вопиявший, он сделался элегичен. А церковки на горных отрогах теперь казались не грустны, но как бы задумчивы. Не поют колокола, но с горных пастбищ чуть доносится ветром нежное блеянье там пасущихся, с высоты, казалось, игрушечных барашков. Перестал моросить меленький дождик, чьим каплям будто не хватает тяжести, чтоб коснуться земли. На глазах рассеивается утренний туман, краски делаются настойчивей, плотней, но все ж остаются неяркими…

Вот уже другой камень. Меня будто сторожит, присев невдалеке, довольно крупная псина – то ль это мне знакомый, безвредный братец волк, то ль действительно опасный хищник; притом знаю, что волки зимой не столь добродушны, как летом. Вожу ручкой по раскисшей от влаги бумажной странице, чтоб не растерять ни крупинки освеженных чувств и новых впечатлений от, казалось бы, прежнего. Тут валунов, на мое счастье, множество – едва ль не все я успел пересчитать своей задницей. Последние годы подъемы и спуски мне даются все трудней. Не только физически, – раньше мне жизнь представлялась как-то глаже, а теперь чутко переживаю ее волнистый рельеф. Здесь благолепная картинка мне сулит излеченье души, но не затянулся ли путь? Надеюсь, с него не сбился средь многочисленных развилок и хитросплетенья троп, где я и в тот раз плутал. Теперь стараюсь оживить свою моторную память, ориентируясь еще и по скалам, кустам, деревьям на изгибах тропинок. Но сколько ж тут кустарников, валунов, деревьев, видов, картин! Какое изобилие всего в этой местности, прежде обедненной моей памятью, почти низведенной в схему…

Запись № 12

Теперь ясное утро. Пишу не в хостеле, а в гостинице на задранной, как подол платья, окраине городка, уходящей в очередное предгорье. Внизу видны черепичные крыши, ощетинившиеся в небо мелкими дулами своих керамических труб. В комнате зябко – из отопления только допотопный электрокамин. Не думаю, что тут может найтись жилье получше. К тому ж это задрипанное жилище мне видится романтичным: стены – голая древняя кладка, два круглых запыленных оконца, не греющая каминная дыра, загаженная угольным сором; нависший свод с могучей изъеденной древоточцами, но свежевыкрашенной балкой, о которую два раза чуть не треснулся головой. Вчера, усталый, забрел в первый попавшийся отельчик, но рад, что там повстречал заплутавшее Средневековье. С хозяином объяснился на пальцах: или он действительно в английском ни бе ни ме, что странно для работника даже такого дремучего сервиса, или зачем-то хитрит. И вообще мог быть полюбезней, притом что в его гостиничной халупе я только единственный постоялец. Что мне в постель подложил матерчатую, антикварного вида грелку, была не любезность, а просто необходимость: иначе я, склонный к простудам, наверняка получил бы воспаление легких, а это как-никак ущерб для репутации его заведения.

В обнимку с грелкой, я выспался отменно на сыроватых простынях. Теперь испытываю светлое чувство новизны и, что ль, непричастности к быту, как у меня бывает в любом новом месте. Лишь мелким червячком подспудно гложет недоумение. Слегка зудят ноги после вчерашней прогулки, закончившейся благополучней, чем могла бы. Сплошные удачи: не свалился в пропасть, меня не загрыз волк, позабывши о прежнем братстве. Даже не заблудился: моторика не подвела, ноги сами нашли верную дорогу. В конце пути мне казалось, что ориентируюсь по звуку: в ушах ритмично било: бам, бам! Подумал, это бельгийский повар лупит в свой медный таз, созывая гостей к ужину или обеду. На самом деле, видно, кровь колотила в висках.

Дом я узнал мгновенно, несмотря на подступившие ранние сумерки. Ну точно он самый, никак не мог ошибиться, коль его образ мне будто впился в сетчатку и память. Безобманные приметы: знакомая терраска, где не раз бухал с польской художницей, возле нее – раскидистая бесплодная груша, чуть поодаль – сарайчик, в котором химичил мусульманский пиротехник; и закатное солнце торчало на горном пике, чей рельеф я знал наизусть. И к тому ж в этот миг я впервые с прежних пор услышал звон ближней колокольни, чей звук с другим не перепутаю. Мне это почудилось благой вестью иль долгожданным приветствием. Только вот странно – домик будто потерял прежний лоск, теперь выглядел не гламурным, поддельным пейзанином, а как всамделишный сельский труженик, урожденный крестьянин. Прежний хостел будто вернулся в свое фермерское состояние. Как и весь его антураж: в сарае блеяли овцы, пропали все до одной цветочные клумбы под окнами, раньше зеленый лужок перед домом теперь был истоптан копытцами и загажен крепко пахнущим овечьим пометом. Я испытал чуть не панику, как всегда бывает, когда обнаруживаю некий жизненный сбой, сулящий полное крушение смыслов, – говорил, что не слишком доверяю реальности, тем более видимости. Даже вспомнился модный теперь фразеологизм: «когнитивный диссонанс». (Долго его не мог понять, пока не сообразил: то же самое, что сосед по камере в Лефортово, – да, и такое было, – называл «попасть в непонятное» как худшую из возможных для нас бед. Перевод с умного на блатной мне сразу все объяснил. И впрямь гнусное чувство, мне слишком хорошо знакомое, – когда теряешь уверенность