Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

Уже сам теперь не разберусь, где жизнь, где литература. Время жизни упрямей и настойчивей, не столь богато виртуалами и не путает глагольные времена. Может быть, став сочинителем, я подменил свою жизнь повестью о Французике, навеянной меня пленившей легендой? Это к тому ж интуитивная психогигиена: стремленье заменить неприглядное чем-то возвышенным. Дневник мой довольно честен, но там все-таки много мелких отличий от жизни – замен того на это, непроизвольных изъятий. Иногда тут причина в литературной беспомощности, но чаще – подспудная хитрость. В результате себя теперь чувствую, что ль, в параллельном мире – персонажем мною же сочиненной повести или, может, романа (недосуг разбираться в литературных жанрах), вдруг потерявшего сюжетную нить. Это чувство настолько сильное, что теперь себя разглядываю по частям, чтоб до конца убедиться в своем телесном существовании. Ну, допустим, я персонаж, но ведь одновременно и автор. Значит, хватит творческого усилия, чтобы повернуть сюжет в нужную мне сторону? Но здесь требуется вовсе другая творческая мощь и, конечно, твердое понятие, какая из сторон нужная. Неумелый автор всегда подчинен инерции стиля, во власти неких тайных завязок письма, – короче говоря, ему не под силу его победить, письмо целиком над ним властвует. С рождавшимся текстом так же трудно сладить, как себе придумать другую судьбу взамен предначертанной.

Просмотрел последний абзац. Какой-то сумбур мысли, но со здравым зерном. Пожалуй, только одно серьезное противоречие. Да, сейчас признаю, что литература воистину роковое занятие, как и ее герой, будь он даже одновременно и автором, ведомым неотвратным роком, его влекущем к погибели, но и над любой человеческой жизнью разве не довлеет гибельный рок? Ведь сам я глумился над профессиональными мудрецами за их упорное нежеланье признать человеческую трагедию. Но, сделавшись писакой, я убедился, что литература еще магичней музыки. Слов-то поболе, чем нот, и правила их сочетанья не так строги, пусть даже мы сплошь пользуемся чужой мыслью и ступаем уже кем-то проторенными путями, но все ж и самим доступно проторить какую-нибудь, хотя б узенькую, тропку средь плодотворного бездорожья нашего великого, могучего, а главное, свободного.

Листаю прихваченный на перроне телефонный справочник. Среди здешних пяти-шести гостиниц не нашел названия горного хостела. Предположим, он был нелегальным или, сменив профиль, теперь изъят из абонентского справочника. Проглядываю список частных абонентов. Я не полюбопытствовал узнать ни фамилию хозяйки, ни тем более повара, а имя у нее тут, наверно, самое ходовое. Сплошные тезки: восемьдесят четыре женщины с тем же именем. А, вот и еще две! Всех обзвонить? Но, учитывая здешние консервативные нравы, прилично ли будет тревожить наверняка почтенных дам иль благонравных девиц, да и на каком языке к ним обращусь? Валлонский повар носил французское имя, но и у него нашлось целых четыре тезки. Тут обзвонил бы сразу всех абонентов – благо их немного, – если б сознательно не отказался от нынешних, слишком прытких, средств связи, оставив дома опостылевший мобильник: уместен ли он в Эдеме? О боже, а это что такое?.. Мистика?.. Галлюцинация?.. Скорей, надеюсь, крутой поворот своевольного, вырвавшегося из-под моей власти, сюжета. На самой последней странице, большими буквами значилось: Французик. Именно так – безо всякой фамилии, просто «Французик» и вокруг него аляповатая виньетка. Что ль, ему позвонить, атакуя в лоб ускользавшую тайну? Признаться, к этому не готов, тут надо еще подумать, собраться с духом, решиться. А то сюжет, который теперь будто поперхнулся, рванув с места, неведомо куда заведет. Отсутствие под рукой телефона как раз нужная отсрочка. Думаю, гостиница, словно медлившая в Средневековье, все-таки не лишена телефонной связи, но я видел в окно, как рано утром наш хозяин покатил незнамо куда на своем убитом армейском джипе, а горничная всегда приходит не раньше полудня.

Ладонью протер запотевшее стекло. В углу окна виднеется горный склон, покрытый изморозью, сделались белесыми городские черепичные кровли. Эта местность, такая нежная летом, теперь вся как будто заледенела, но под ледяной коркой, в отличие от мной покинутой городской окраины, мне чудится биенье не уничтоженной до конца, но притаившейся жизни. Опять разгулялись в опустелом доме звучанья и шорохи, здесь шелестящий ветер сквозит из-под рассохшейся двери. Жду прилива творческих сил, чтоб наконец двинуть сюжет, который мне будто подмигивает, манит в различные стороны. Где-то читал, что художник, обязан уметь выдерживать паузу, снести ее. То есть, выходит, уменье смолчать необходимая принадлежность любого таланта. А если пауза длиной во всю жизнь, что это значит – переизбыток или недостаток таланта? Но я в любом случае тут ни при чем. Допустим, талант невозможен без пауз, но вполне возможны паузы без таланта. Оттого они не меньше мучительны. Особенно для меня. Здесь требуется терпение, а я, увы, напрочь лишен этой христианской добродетели. Уже, по-моему, написал, что плохо умею проживать время.

В опустелом городе за окном вдруг родился новый звук, непохожий на зуденье осипшего ветра. Странный и ритмичный, он, что ль, напоминал общую молитву иль какое-то славословие. Заинтригованный, я попытался открыть окно, затем другое. Не удалось: скорей всего, заколочены неприметными гвоздиками. Но ритмичный звук приближался. Из-за угла, откуда-то из предгорья, показалась торжественная процессия. Именно что торжественная, едва ли не торжествующая. Несмотря на холод, все были одеты в грубоматерчатые балахоны, подобные тому, что носил Французик. Он словно размножился: вместо одного теперь небольшая толпа. И все ж один главенствовал: на подставке, носилках, постаменте, – не знаю уж, как назвать, – над толпой возвышался мной было потерянный, скромнейший пророк. Но не живьем, а кукла, да, раскрашенная кукла, то ль из папье-маше, то ль гипсовая. Короче говоря, тут главенствовал его муляж, в точь похожий на восковую персону, что я когда-то видел в музее. Как и там, в нем все ж оставалось тепло. Со своего постамента он глядел чуть растерянно, смущенно улыбаясь, равнодушный к любым славословиям. И это, что ли, морок? Или некая заманка сюжета? Тогда было б расточительно упустить его. Себе никогда не прощу, коль это шествие так и пройдет мимо. Отложив блокнот, сейчас помчусь на улицу, чтобы все увидеть вблизи. А глядишь, увлеченный сюжетом, и присоединюсь к толпе, подхватив заунывное пенье.

Запись № 16

Вечереет. Сижу перед допотопным компьютером, медлительным, как бронтозавр. В гостинице нашелся не только телефон, но и вот это чудовище с монитором во весь стол, предоставленное в мое распоряжение. А процессия? Заманчивый сюжет ускользнул. Она будто растворилась в воздухе вместе со своим торжественным речитативом. Казалось, одна минута, чтоб мне надеть свитер и зашнуровать ботинки, но улица оказалась уже пуста.