Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

Пару дней назад были закрыты все городские таверны и кабачки. Теперь все-таки нашел работающий пивной подвальчик, как и моя комната, уютно архаичный, с вытертыми козлиными шкурами на стенах, нависшими потолочными балками и пожелтевшей фоткой группы «Битлз». Кстати, пиво тут превосходное, мягкое, чуть по вкусу медвяное, какой-то здешний традиционный сорт. Три-четыре посетителя немного люмпенского вида ко мне отнеслись довольно-таки дружелюбно. Один даже сам проявил охоту к общению. Ткнув в мою сторону пальцем для большей понятности, спросил: «Американо?» Я отрицательно качнул головой: понял уже в прошлый раз, что здесь американцы, как, наверно, и везде, будят страсть к разного рода попрошайничеству. «Поляко?» – тут я не возразил. Пусть буду поляком, все же где-то близко и, насколько помню, к ним в этом государстве нет исторических претензий, – вдобавок, сделаюсь соотечественником мною покинутой Эвы. Местного люмпена это, кажется, обрадовало. Редкозубо ощерившись, он внятно произнес «Ян Павел» и «Матка Боска». После этого мы с ним дружески чокнулись пивом. Но дальше разговор не клеился. Словоохотливый парень мне что-то пытался рассказать, но для меня его речь была столь бессмысленна, как птичьи трели. И вдруг прозвучало: «Идальго». Нет, на этот раз точно не ослышался: это слово почему-то развеселило других посетителей, они радостно подхватили: «Идальго, идальго». Я, конечно, догадался о ком речь, тем более что один из них подрыгал ногами, будто вертит педали, другой ладонью изобразил головной убор, имея в виду велосипедный шлем, а третий дополнил пантомиму международным жестом: покрутил пальцем у виска. Не думаю, чтоб это были посланцы судьбы. Простая сообразительность: на всю округу нас только двое иноземных чудаков, разумно предположить между нами некую связь. Конечно, я постарался выяснить, где теперь его найти, этого придурковатого идальго на разбитом велосипеде. Они, по-моему, искренне пожимали плечами, чертя рукой широченную дугу во весь горизонт.

А дальше – чистая мистика, какой-то уже подвох сюжета. Уставившись на меня, говорливый люмпен неожиданно воскликнул: «Нон э поляко, – Франциско!» – и обернулся к товарищам будто за поддержкой. Я стал озираться. Мало ли что сотворит магия литературы. На миг даже поверил, что в пивнушку действительно заглянул Французик, тихо и скромно, как просто городской обыватель. Но все оказалось, пожалуй, еще более странно. Теперь все трое-четверо на меня указывали пальцами, лопоча нечто вроде «имаджине спутата», по крайней мере, так мне послышалось. Меня, что ль, приняли за Французика? Нет, конечно: отзывчивые к юмору парни явно потешались. Но, значит, все-таки уловили некое сходство. Я потом глянул в мутное зеркало тамошнего сортира. И ведь действительно что-то есть: вместо самодовольной ряхи отразился изможденный лик аскета, с застенчивой улыбкой и черными подглазьями, словно обведенными многодневной бессонницей. Видимо, я так проникся мечтой, что обрел внешнее сходство с этим скромнейшим проповедником. Но прочь гордыню! Я-то знаю, что сходство только внешнее: это маска, с лишь позаимствованным выражением мысли и чувства. Воистину тут магия литературы: давно где-то слыхал или вычитал, что автор со временем начинает походить на своего героя. Но для меня все-таки большая неожиданность.

Однако нежданное открытие вовсе не повергло в шок. Очутившись в собственной литературе, я начал привыкать к любым ее зигзагам, вольным или невольным мистификациям. Даже любопытно, куда приведет наконец завязавшийся увлекательный для меня сюжет. Как автору не испытать растерянность, если вдруг разбежались все его герои? Кроме, конечно, себя любимого, преданного мукам самоедства. Остальные же, ускользнув в темнейшую глубь повествования, могут там подготовить какую-нибудь каверзу. Догадываюсь, кто мне внушил заранее такую настороженность к собственным героям. Вспомнил странную повесть (может, и не повесть, а некое размышление вне жанра) моего дружка, который сам давно растворился в нетях (см. запись № 2). Уже не припомню подробностей, а развязки так и не узнал, поскольку, как и все его сочинения, не дочитал до конца: в этой тягучей, хотя чем-то и притягательной, прозе, я всегда норовил увязнуть, как муха в банке с вареньем. Но ее суть в том, что литературный герой, взбунтовавшись против автора, сорвался с книжных страниц и, как помню, сумел еще как нагадить всему человечеству. Мои-то вряд ли нагадят. Не таков мой талант, чтобы внушить своим персонажам вселенского масштаба силу добра или зла. Но крутится, все так и крутится в башке словечко «предательство». Только в двух своих героях могу быть полностью уверен: никогда не предаст тот, кто назван местоимением «я» и которому действительно отдал частицу собственной личности. И конечно, никогда не предаст Французик, неважно быль он, мечта, сон или упование. Собственно, в моем дневнике только нас двое истинные субъекты. Другие – просто персонажи. Но любой из них, даже самый тишайший, чувствую, необходим, как, допустим, меж нами посредник. Хорошо, что хотя один, кажется, отыскался.

Сейчас поглаживаю смуглую кожицу своего блокнота. Впервые заметил, какая она на ощупь нежная, ласковая, а позолота почти стерлась, – теперь у меня золотые пальцы, как у царя Мидаса. Написано: «Made in Naoero». Я не силен в географии, тем более что страны теперь размножились до полного безобразия. Но про тихоокеанский независимый островок Науру кое-что знаю. Наш холдинг с ним когда-то вел небольшую коммерцию: покупал фосфаты, точней попросту птичий помет, гуано, которого за столетия там накопились многие тонны – видимо, единственный предмет экспорта и основа национального благосостояния. Если не считать, как выяснилось, кожаных блокнотиков. Традиционное ремесло? Надеюсь, островок давно изжил столь сомнительные традиции, как людоедство и охоту за черепами. Хотя кто знает?.. Неизвестно, какие звери там водятся и водятся ли вообще. Все-таки навряд кожа человеческая. Да-с, был бы чернейший юмор, но как раз в духе некоторых моих коллег. Какие-то дикие мысли прут в голову. Значит, пора мне на боковую.

Запись № 18

Отогреваюсь у камина. Сегодня всласть надышался студеным воздухом здешних взгорий. Тем более что армейский джип продувало изо всех щелей. Утром было неприятное объяснение с хозяином мной убитого компа. Он горестно вскидывал руки, изображая бровями глубокую скорбь, попытался его реанимировать дедовским методом, то есть саданув ладонью по крышке. Покойник мигнул, всхлипнул и окончательно погас. Чувствуя вину, откупился я щедро: за такие деньги всю гостиничку можно забить оргтехникой. Но хозяин продолжал укоризненно качать головой, сокрушаясь: «Прима компутор». Наверняка не в том смысле, что превосходный, а, надо понимать, первый во всей округе, то есть в некотором роде, антикварная и даже мемориальная ценность. Я приготовился к трудным переговорам на пальцах об аренде джипа. Но нет, владелец драндулета легко согласился его предоставить в аренду на пару дней, только потребовал