Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

это Французик с его безгрешной подругой, которая ему вовек не изменит, конечно, не стал бы его догонять. За него я спокоен, что теперь он не одинок, и был бы чистый бред к их паре присоединиться третьим. Но главное, он мне ответил на все вопросы, а понять ответ это уж дело моей совести или мудрости – скорей, и того и другого. Когда я на своем драндулете спускался с горы, хозяйка ресторанчика, выглянув за дверь, мне крикнула: «Аддио, Франциско!» – и прощально махнула рукой. Я даже не удивился, поскольку устал удивляться. Здесь можно было поставить жирную точку, но понимаю, что уже не хозяин мною закрученному сюжету. Чувствую, он способен еще выкинуть самый дикий фортель, сочинить эпилог, не считаясь с правдоподобием и здравым смыслом.

Запись № 20

Думаю, это будет последняя запись. Двадцать – число аккуратное и достоверное. Еще б единичка, и сорвал банк, но не такой я меткий стрелок, чтобы попасть в яблочко даже со второй попытки. Насчет сюжета я действительно не ошибся. Может, в какой-то момент я его и упустил, но все-таки мы с ним не окончательно потеряли связь: друг друга чувствуем и перекликаемся. Не зря ждал от него подвоха, но он устроил вообще фантасмагорию, даже, я б сказал, оргию. Причем взял меня тепленьким, спросонья. При моей инертности, мне нужно время, чтобы раскачаться, включиться в день. Но только я успел промыть глаза, натянуть джинсы и хлебнуть кофейной бурды, в комнату буквально влетела без стука в дверь или другого предупреждения хозяйка горного хостела. Так вот запросто, сама собой, махом вынырнула из глубины коварного сюжета, который расчетливым ударом постарался меня отправить в нокаут. Не совсем получилось, я все же стойкий боец, готовый к любым превратностям жизни, но шок испытал приличный: допустим, это был нокдаун.

Девушка сияла восторгом, такой радостной ее не помню. В самом прямом смысле она кинулась мне на шею, разливаясь соловьиными трелями, будто наконец отыскала запропавшего братца, или, учитывая возраст, скорее папашу. Признать, с удовольствием, хотя и вполне целомудренно, я чмокнул красотку с обликом простонародной мадонны, в прохладную от утреннего морозца щеку. Но сюжет в образе милой девушки не дал мне опомниться. Ничего не объяснив, поторапливая: «Престо! Престо!», она буквально выпихнула меня из комнаты, едва позволив надеть меховую куртку. Все развивалось стремительно. Перед гостиницей стоял ее утлый фиатик. И – вновь обретенье потерявшегося героя, впрочем теперь ожидаемое. За рулем драндулета сидел валлонский (я помнил, что просил не путать его с фламандцами) повар, явленье которого я уже предвидел заранее. Чтоб напомнить о нашем знакомстве (не знал, что в некоторых случаях я очень даже памятлив), он изобразил рукой, что колотит в медный таз, как делал собирая нас к трапезе, а потом – дважды телефонный звонок, затем указав на себя и свою хозяйку. Так и выяснилось, что были за таинственные абоненты, – хотя бы тут сошлись концы с концами. Меня порадовал этот нежданный прорыв здравомыслия вопреки творящемуся абсурду.

Пока фиатик, надсадно урча, переваливался на дорожных кочках, я попробовал собрать воедино свои разбежавшиеся мысли. Неужто, думал, поддамся демону-путанику, теперь победно простершему надо мной крылья? Сперва решил, что направляемся в наш парадизо, чудесным образом за пару дней возродившийся, как, бывает, карета превращается в тыкву, а потом обратно в карету. Нет, ошибся: на мой вопрос о пансиончике, его прежняя хозяйка развела руками, употребив то же общепонятное слово, что и фермер: «Кризис!» Да я и сам уже заметил, что мы, не свернув в сторону бывшего хостела, теперь огибаем гору. Понял, что сорвавший постромки сюжет, мне готовит сокрушительный удар и надо быть готовым к его любому бесчинству.

И впрямь, второй хук или джеб, неважно, оказался мощнее первого. Там шокирующей была только неожиданность, а сам факт появления девушки объяснить не так уж и трудно. Но по ту сторону горы мне вдруг показалось, что я разом провалился во временную расселину, будто в каком-то фантастическом романе, хотя и здесь, как давно заметил, их тоже немало. Если мистификация, то уж очень крупномасштабная, потребовавшая многих усилий и немалых затрат, – я-то знаю что почем. К тому ж ее надо было организовать стремительно: вчера еще пустынная, сладко романтическая долина теперь неузнаваемо переменилась. Если раньше в этих краях неизжитое Средневековье себя обнаруживало только местами, притом казалось дремлющим, почти растворенным в тут издавна обжившемся безвременье, теперь долина оказалась многолюдно бурлящей средневековой жизнью: рыцари, воины с пиками, синьоры, герольды, простолюдины, монахи – короче говоря, здесь властвовал какой-то живописный сумбур, будто жизнь самым натуральным образом отпрянула вспять минимум на тысячелетие.

Сказать, что я ошалел, ничего не сказать. А девушка вдруг захихикала, впрочем, не зло, не ехидно, а скорей лукаво: мол, ну как, хорош мой сюрприз? Внутренне готовый ко всему, я устоял и после этого удара, можно сказать, по яйцам. Студеный ветерок вмиг отвеял было налетевший морок. Да ясное ж дело – снимается кино. Можно было б и сразу догадаться, не только заметив киношную, хер ее знает как назвать, аппаратуру на соседних взгорках, но, главное, исходя из самой логики повествования. Ожидаемо, будто в романе иль повести, сплелись в один узелок все растрепанные охвостья моего сюжета. Теперь, казалось, больше нечем меня удивить. Уж, разумеется, не тем, что тут, как на последний парад, вышли все герои моей повести. Значит, неплохо выдуманы, коль обрели свою волю? Но, может, и вовсе наоборот – это у меня не хватило таланта, чтоб живых людей превратить в мне подвластную литературу. Оказалось, все они тут при деле, разумеется, не массовка. Хмурые финны деловито щелкали кодаками. Мусульманский пиротехник, налаживая какую-то бомбарду, мне показал руками летящий самолет, – все-таки был тот самый. Польская Эва, конечно, сценограф (кажется, так зовется), – подмигнув, она сделала двойственный жест: или мне преподнося роковой плод, или от меня его требуя. Бельгийский повар уже хлопотал у полевой кухни, – надо ж съемочной группе чем-то питаться. Бывшая хозяйка пансиончика, уверен, в любом фильме достойна главной женской роли. Но нет: как я узнал позже, тут пригодился ее опыт администрирования искусством, была главным администратором или помрежем, – не знаю, как точно назвать эти киносъемочные функции. Нашлась и японка, хотя непонятно, как ее-то здесь можно использовать. Она меня еще больше запутала, шепнув на ухо свой последний стих: «Искала его повсюду. / Не нашла. / А он всегда был рядом». Так все же я или Французик? Или, возможно, два главных героя для нее слиплись воедино. Думаю, восточная поэтесса некая заначка сюжета на будущее,