Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

именно чудным образом, живьем, во плоти, перенестись в иной мир, предполагаемо совершенный и завершенный, как истинная легенда. Я даже, вызвав нотариуса, оставил завещание. Трудное решение при моей нынешней мнительности, подобье смертного приговора. Но не хочу, чтоб в случае чего наследники устроили какое-нибудь гнусное судилище, сопровождаемое телешоу на потребу любопытной публике. Плевать мне на посмертную репутацию, но хоть уберегу сыновей, которых вовсе не баловал вниманием, от греха стяжательства и напрасной нервотрепки. Пускай живут мирно, хоть изредка вспоминая папашу, им обеспечившего безбедную жизнь по меньшей мере на полстолетия. Но главное-то, что свою теперь чувствительную совесть так уберегу от очередной, наверняка лишней царапины.

Теперь сижу в прямом смысле на чемодане. Довольно он оказался тощим. Наглядный пример, что нужное и потребное теперь скукожилось до вовсе мизерного количества. Но тем самым освободив пространство для потребностей нематериальных, чему не хватало места в моем прежнем мирке, загроможденном предметами. Я раньше гордился своим жилищем. Оно было не для престижа, без, упаси бог, хамской роскоши. Но каждая вещь не просто так, а память о чем-то/ком-то родном или важном, а целиком оно будто на мне ловко сидело, как хорошо подогнанный по фигуре костюм иль, скорей, как привычная, обношенная шуба, надежно спасающая от вселенского холода. Я редко приглашал гостей, кроме разве что давних свидетелей моей жизни. Во-первых, жилище мало соответствует моему с годами выпестованному образу, тем будто выбивая из общества, поскольку было слишком индивидуальным, не как у всех. А главное, из опасения, что пришелец там невольно что-нибудь да нарушит, перепутает тончайшую вязь, можно сказать, смысловых путей, которую лишь я сам умею почувствовать. А женщин, что я пытался там поселить, оно как выпихивало. Не прижилась ни единая: им делалось там неуютно, и вскоре они исчезали сами собой, без драматических разрывов. Так мое ревнивое жилище меня избавило от всех, кто мог бы стать близок, мне даровав разом постылое и благодатное одиночество. Наверно, изо всего, что можно назвать материальным, оно мне наиболее дорого. То, что его покидаю, может быть, навсегда – моя, думаю, наибольшая жертва. Но ведь сбрасывает мудрый змий свою привычную, но уже ветхую шкуру. Хочу думать, что и мне это диктует долгожданная мудрость.

Запись № 11

За вагонным окном мелькают перелески, слегка выцветшие в сравнении с прежним, долины, дивные, мною не позабытые взгорья. И городки, городки, увенчанные островерхими колокольнями. Тревожную грусть последних месяцев перебила новизна пространства, к чему я пока не утратил внимания. Да и вообще, теперь чувства как-то притихли, – после заоблачного прыжка в пару тысяч километров началось будто замедление времени, что здесь готово вовсе упокоиться вечностью. Оттого и не раздражает медлительность поезда. Раньше я был нетерпелив, всегда предпочитал перелеты, их не боялся, даже любил: облачные айсберги под крылом мне навевали хрустальные по чистоте, подлинно небесные мысли. Но теперь, как мы знаем из газет, телевидения, интернет-порталов, опасное время, авиация – соблазнительная приманка для террористов. А к тому ж я поминал о своей все растущей мнительности. К примеру, тревожил смуглый бородач в соседнем ряду немноголюдного бизнес-класса, мне напомнивший мастера файер-шоу, таинственного соседа по горному хостелу. Впрочем, вряд ли он, уже говорил, что эти бородачи для меня все на одно лицо: видно, персонификация моей обычной с недавних пор настороженности. Казалось, он подмигнул, но, скорей, потому, что я его так настырно разглядывал, может, и оскорбительно для восточного человека, или же он понял мои тревожные мысли. Заговорить с ним я, разумеется, не решился, да и не знал на каком языке. Он мигнул и еще раз, уже на земле, откровенно, чуть иронично (мол, ну что, пронесло на этот раз?), раньше, чем пропасть в толпе, когда я пил коньяк у барной стойки, чтоб смягчить и узаконить накатившее, как всегда, чувство странности, вызванное перескоком из одного пространство в другое, с уже иным законом и благодатью.

А теперь я испытываю даже приятное чувство затерянности, почти признательность к равнодушным иноземцам, беспечно и непонятно щебечущим на своем музыкальном языке. Для них я никто и ничто, без имени, гражданства и биографии, грехов и заслуг. Из-за этого чувствуешь и некоторую отстраненность от себя самого. Все что и надо для обновления жизни. О своей поездке я не предупредил испанца. И не затем, чтоб из каких-то соображений его застигнуть врасплох. Отчасти из вежливости: кто знает, может, я ему тут некстати? Но чтоб и себя не связывать никаким обязательством. Притом уверен, что наша с ним встреча неизбежна, учитывая общую цель и предполагаемое сродство душ. (У меня-то нет сомнения, что ему пригожусь: не думаю, что он так же четко, как подчас удается мне, слышит музыкальный рефрен где-то потерявшегося Французика.) Не уведомил заранее и милую хозяйку гостинички для недаровитых творцов, где все же думаю остановиться, – зачем-то хотел проверить: помнит ли меня или я был для нее очередным, самым рядовым постояльцем; по привычке хочется быть хоть сколько-нибудь заметной фигурой. Но в любом случае, надеюсь, она меня примет, как блудного сына. Даже будет рада нежданному гостю в глухую пору межсезонья…

Сижу на перронной скамейке. Сойдя с поезда, заметил на ней мелкую книжицу. Сперва подумал, что мой тут некогда оставленный дневничок, который решил захватить с собой, но позабыл на перроне, возможно, по вовсе неслучайной случайности. Даже успел порадовался. Думал, взбодрит мою память, всколыхнет по-зимнему вялое чувство. А главное, поможет свести концы с концами, прошлое с настоящим, связать порванную нить времен, изъяв лишнее. Но нет, это был справочник абонентов местной телефонной сети. Тоже, в конце концов, полезное приобретение.

Зябкое утро. Легкий туманчик смягчает краски, делая округу будто изображенной пастелью. Все тут кажется знакомым и незнакомым, зачем-то подправленным в сравненье с моей благодарной, хоть и слабеющей, памятью. Боялся разочарования – и его не чувствую. Ждал очарования – и оно пока до конца не вернулось. Пытаюсь уловить запах цветущих роз, но, видно, для них не сезон. Откуда б взяться зимой, даже здешней, мягкой, цветочному аромату? Сейчас обоняю лишь въедливую, привокзальную гарь, что мне всегда казалась вестницей разлуки. А взамен мелодий и колокольного звона слышу ритмичное чуханье идущих туда-сюда поездов. Но все-таки чую, что местность не растеряла своего вдохновенья, в какой бы дали теперь ни прятался обманутый самой жизнью Французик. Пейзаж не утратил приветливости, своего жизнелюбия и мягкого юмора, который чуть затаился. Видится радушной долина, где кокетливые античные виллы неровной цепью протянулись до самого городка, который едва различим в тумане.

В гору иду пёхом. Оба скучающих таксиста на