Контур человека: мир под столом - Мария Александровна Аверина

Очнулась я на лавочке той уличной игровой площадки, на которой мы всегда гуляли. Рядом сидели воспитательница и медсестра садика.

– Маша, тебе лучше? – спросила меня медсестра.

– Да, наверное, – еще ничего не соображая, ответила я.

И тут вдруг воспитательница, чье бледное лицо пошло какими-то неровными красными пятнами и как-то странно подергивалось, строго-строго меня спросила:

– Маша, почему от тебя так табаком пахнет?

– Не знаю. – Меньше всего я сейчас могла думать об этом. Чистый весенний воздух кружил мне голову, хотелось дышать и дышать подтаявшим снегом, первой свежестью теплеющего ветерка и наслаждаться каким-то невыразимым ощущением свободы.

– Скажи мне, Маша, – еще более строгим голосом спросила воспитательница. – Твоя бабушка курит?

– Нет.

– А сама ты курила? – Красные пятна на ее щеках совсем загорелись, прямо заполыхали.

– Нет, я еще маленькая. Мне пока нельзя, – удивилась я.

– Тихо, тихо, не дави на нее. Она еще не пришла в себя, – успокаивала воспитательницу медсестра. – Смотри, какая бледная!

– Да как же ей не быть бледной, если у нее карманы полны окурков! – взорвалась вдруг воспитательница, и голос ее едва ли не перешел на визг: – Конечно, ей будет плохо! Ты представляешь, что произойдет, если кто-то узнает, что ребенок в моей группе курит!!!

И тут только я поняла, что они, напяливая на меня куртку, просыпали из карманов мою «секретную» помощь Наташе.

Воспитательница почти кричала. Медсестра ее успокаивала. Они ссорились между собой.

А я легла на лавочку, смотрела в прорвавшееся сквозь тучи голубое пронзительное весеннее небо и смеялась. Смеялась от души, поняв, что меня снова переведут в другой детский сад и… что я никогда, никогда, никогда больше добровольно не буду учить английский язык!

Рассказ пятый

Как у меня появились мишка и слоник

Должна вам заметить, что я очень рано стала понимать: судьба круто поиздевалась надо мной, сделав меня какой-то не такой, как все. И вправду – все у меня было не как у людей. Судите сами.

Каждое утро перед выходом из дому расческа в Бабушкиной руке беспощадно скребла по коже моей головы. Тугая резинка затягивала непослушные вихры в нелепо торчащий хвост с такой силой, что мне казалось, мои глаза вытягиваются к вискам и я становлюсь похожа на Братьев Лю из моей любимой книжки с очень красивыми картинками. Я отчаянно завидовала Леночке, которая не подвергалась подобной экзекуции, ибо папа отвел ее в парикмахерскую, где ей сделали такую же стрижку, как «Гостье из будущего». Все – и дети, и воспитатели, и даже чужие родители! – сразу поняли, как же она на нее похожа, и говорили об этом целую неделю. И что удивительно! Невзирая на то что сама Бабушка каждое утро бурчала, что не может справиться с моими волосами так же, как и с моим упрямым характером, и что мы из-за этой обязательной процедуры вечно опаздываем в детский сад, постричь меня, как Леночку, она почему-то категорически отказалась.

– Вырастешь – хоть налысо стригись. А сейчас нельзя. У девочки должны быть длинные волосы! – чертыхаясь и сопя, пыхтела Бабушка, в очередной раз борясь с нежелающими заплетаться в косу моими густыми локонами.

Но в «вырастании» я, видимо, явно отставала! У моих одногодок Ани и Наташи уже были проколоты уши, и в них кокетливо блестели хорошенькие маленькие желтые сережки. Мне же категорично было заявлено, что, когда я вырасту, тогда смогу прокалывать себе все, что хочу, а пока я живу с Бабушкой, такого не будет.

А еще только у меня одной в группе варежки были на резинке, продетой сквозь рукава шубы, – почему-то считалось, что иначе я их обязательно потеряю. Сверстники же мои, вполне самостоятельно раскладывая по карманам курток разнообразные перчатки-«зайчики», перчатки-«котики», перчатки-«мишки», активно в этом Бабушку поддерживали, дразня меня Машей-растеряшей, и вдоволь забавлялись этим экзотическим приспособлением. Володька, например, тихонько подкрадывался ко мне на прогулке сзади и резко дергал за одну из варежек, отчего резинка буквально обжигала мне спину, а вторая варежка немедленно «втягивалась» в рукав куда-то в район локтя, в результате чего я всю прогулку потом не могла ни вытащить ее, ни согнуть руку. Вытянутая же рукавичка волоклась за мной, словно персонаж мультфильма «Варежка», оттого, естественно, мокла и пачкалась. Резинка благодаря довольно частым подобным манипуляциям быстро вытягивалась (за что мне сильно попадало!), варежки на ней свисали до самой земли, что еще больше развлекало Володьку. Он бегал за мной, пытаясь наступить то на одну, то на другую или – предмет особой гордости! – прыгнуть на обе сразу двумя ногами. И если у него это получалось, а я этого вовремя не замечала, то внезапно больно шлепалась на землю и в своей объемной шубе никак не могла быстро встать сама, чем непомерно веселила одногруппников.

Лично мне нечего было и думать о том, чтобы хотя бы на минуту снять на улице безмерно кусающую лоб шапку. Поэтому к концу прогулки я обычно с остервенением этой самой шапкой терла взмокший, с прилипшей к нему челкой лоб, наблюдая, как самозабвенно орущий и, словно молодой олень, стрелой несущийся навстречу пришедшему за ним папе Руслан срывает с головы свой «петушок», и… ему за это ничего не бывает. Не видя особой разницы между собой и Русланом, я тоже попробовала было походить на улице с голой головой, спрятав шапку в группе за батареей и сказав воспитательнице, что я ее потеряла. И что? Против судьбы, как известно, не попрешь: мне туго-туго затянули под подбородком шарф на капюшоне шубы, так что я перестала видеть что-либо сбоку и почти оглохла, чем с наслаждением и воспользовался ранее описанный Володька, и я окончательно стала посмешищем всех гуляющих. А пришедшая за мной Бабушка, обнаружив, что головной убор утрачен, мало того, что отчитала меня, лишний раз убедившись в том, что она правильно делает, привязывая мне варежки на резинку, так еще и достала дома из шкафа совершенно уродливый синий предмет с огромным помпоном и нелепо длинными ушами, к тому же несколько великоватый, – и вплоть до самой школы это «строение» украшало мою голову, к вящей потехе сверстников.

Правда, была всего одна девочка – Света, которая не упускала случая сказать, как она завидует моему дурацкому синему колпаку. Сама она ходила в изящной, тоненькой розовой шапочке с красивой блестящей брошкой на лбу. Глядя на то, как Света с Катей периодически обмениваются то куртками, то сапожками, то туфельками и как умиленно всплескивают руками их мамы, вечером найдя их переодетыми в вещи друг друга, и даже совершенно спокойно забирают их в этих чужих вещах домой, я, обмирая от ужаса под бременем непонятного мне строжайшего Бабушкиного запрета на подобные акции, решилась презентовать Свете свой ненавистный синий помпон. Катя подбадривала тем, что