Контур человека: мир под столом - Мария Александровна Аверина

лысый, как паровоз… И ку́ма у него такого краснодарского нет. Так он окурки-то не выбрасывает, потом потрошит и в самокрутки крутит… Сколько уж талдычила: бросай… Не… на балкон шасть – и смолит, и смолит…

Женщины помолчали.

– Зарыли-то хоть по-человечески? Зима ведь…

– По-человечески… Как «Приму» гробовщикам показала, так они и гроб опустили, не швырнули… И даже комья лопатами долбить стали…

Мы повернули к подъезду, и соседки дружно с нами поздоровались.

– Не холодно вам стоять-то? – спросила Бабушка.

Женщины переглянулись, засмеялись и загомонили все разом:

– Ничо… сейчас и вам не холодно будет. Вы чего достали-то?

– Да на пшено попала, – вздохнула Бабушка. – Час отстояла. Еле несу…

– А мы тоже талоны отоварили… теперь вот с духом собираемся. Лифт-то не работает… Вот и стоим…

Данное известие, наряду с сообщением о Наташе с бычками, настолько поразило меня, что я плюхнулась в сугроб, четко впечатав в него свой рюкзачок с килограммом, и тихо-тихо начала плакать. Бабушка тоже молчала, видимо, оценивая свои возможности – пешком на девятый и без тяжестей задача не самая легкая… Словом, у подъезда сперва стояла напряженная тишина.

– А что сломалось-то? – решилась спросить Бабушка.

– В нем Анька застряла, – недобро хихикнула третья. – До своего восьмого не доехала, так в воздухе и висит.

– И давно висит? – Бабушка озабоченно сдвинула теплую шапку со вспотевшего лба.

– Третий час лифтера ждем, – сообщила первая. – Я уж успела на свой шестой два раза сходить.

Бабушка задрала голову, оценивающе посмотрела на наши окна и тяжело вздохнула:

– Может, еще раз в диспетчерскую позвонить?

– Да туда уже кто только не звонил – одна Анька в лифте уже сорок раз тревожную кнопку жала и в микрофон орала, – зачастила третья.

Помолчали. Мороз постепенно набирал, сугробное кресло стало холодить спину даже сквозь теплые штаны и шубу.

– Маша, встань со снега! – Бабушка явно была раздражена. – Немедленно поднимись!

Но мне было все равно. Роняя слезы, я была готова замерзнуть тут, только бы в сапогах и шубе не ползти по ступенькам вверх, изнывая от пота и кусающей лоб шапки.

– Анька все Гальку костерила почем зря, помните? – вдруг снова перескочила с темы на тему вторая соседка. – А поди ж ты… Наташку-то Галька к себе взяла.

– За деньги? Или так? – озабоченно спросила первая.

– Не знаю, не знаю, – деловито отозвалась вторая. – Даром что в квартире у Гальки своих, как семян в огурце, а взяла. На стройку к себе в какую-то диспетчерскую пристроила, чтоб девка где-то в декрет ушла. Так нет, нашлась зараза какая-то, месяц шпионила за Наташкой, все пыталась разглядеть, есть брюхо или нет. Разглядела, настучала начальству, что, дескать, работник уже в положении на работу поступил… Обманом, значит. Ну и выгнали Наташку… Вот и стоит, торгует.

– Ну да, – сердобольно вздохнула третья. – Куда ей теперь? На что жить?

Бабушка, отчего-то заметно разнервничавшись и отчаянно подмерзая, начала пританцовывать кругами, стараясь и соблюсти приличия, и в то же время не поддерживать неприятный разговор.

– Маша! Я тебе сказала, встань со снега!

Я нехотя поднялась и, ни на кого не обращая внимания, тупо побрела к подъезду. Наташа, ведущая по городу бычков, не выходила у меня из головы, килограмм за плечами досадливо давил плечи, мороз пощипывал нос и забирался в сапоги.

– Да, пожалуй, ты права, – подхватила мою идею Бабушка. – Стоять совсем холодно, пойдем греться! До свидания!

– Охота пуще неволи, – не слишком добро вслед нам отозвалась первая. – Руки-то не казенные! На девятый-то пешком с поклажей да с дитем… Постояли бы еще… Может, сделают все же…

– Ничего-ничего, – обгоняя меня, протараторила Бабушка. – Мы с передышками.

– Гос-по-ди-и‐и… – нараспев вдруг протянула третья. – Да какого ж он у ней цвету-то будет…

– Маша, быстрей! – Бабушка держала ногой дверь подъезда.

– А Бог его знает, – вздохнула горестно вторая. – Уж какого будет, такого и будет. Дите – оно любого цвету дите.

– Маша! – Бабушка буквально втолкнула меня в подъезд, и за нами пушечным выстрелом бухнула толстенная перекошенная деревянная дверь.

Первый раз мы задохнулись на третьем. Бабушка поставила сумки, расстегнула пальто, сняла и положила в сумку свою шапку. Мне тоже было разрешено расстегнуть шубу и снять шапку.

Было слышно на весь подъезд, как тетя Аня, Наташина мама, отчаянно ругается с диспетчером: лифт все еще стоял.

На четвертом, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, Бабушка сказала:

– Стоп. Думаю, нам надо снять пальто совсем. Хотя это лишний груз, но так невозможно…

Теперь мы сперва относили свои пальто и шубу, а затем перетаскивали сумки. Из лифта по-прежнему доносились скандальные вопли – Наташина мама жаловалась, что ей становится плохо с сердцем.

На седьмом Бабушка села на ступеньку и четко сказала:

– Все. Я так больше жить не могу.

Она потом много раз так говорила. И все равно жила. Потому что получалось жить не так, как хотелось, а… как получалось. Я молча плакала и переставляла свои тяжеленные синие сапоги на следующую ступеньку: килограмм за спиной казался слоном, которого запихнули мне в рюкзак.

В квартире Бабушка долго почему-то не зажигала верхний свет, а сидела на кухне при маленькой переносной лампе и смотрела за кружением начавшегося за окнами тихого январского снегопада. Долго-долго смотрела, а потом, словно про себя, произнесла:

– A little body often harbours a great soul[17]. – И, посидев еще с минуту, стала собирать на стол ужин: – Маша! Руки мой, ужинать и спать. Завтра рано в сад!

А назавтра нас всей нашей детсадовской группой повезли в кукольный театр.

После завтрака построили на улице по парам, велели крепко держаться за руки. Меня поставили с Денисом – по принципу, что я «буйная», а он «спокойный». Оно и вправду – скучнее его, вечно с оттопыренной нижней губой «зависающего» на какой-нибудь одной мысли, которую он мог проворачивать в своей голове-луковке весь день, придумать было трудно. С таким не пошалишь, а между тем дальняя поездка обещала многие приключения. И тут бы понимающего человека в пару… но нет. Мне оставалось только, таща навязанного мне напарника, как на буксире, развлекаться тем, что я видела по сторонам.

Одна воспитательница встала в начале колонны, другая – в конце. Несколько согласившихся сопровождать нас родителей рассредоточились вдоль всего волнующегося, дерущегося, распадающегося и снова собирающегося детского строя, и мы все двинулись на автобус, остановка которого была почти напротив гастронома.

Там кипела бурнейшая жизнь! Множество людей, с самыми разнообразными предметами в руках, ходило, толкалось, огрызалось друг на друга, что-то шептало или выкрикивало, отводило кого-то в сторону и снова возвращалось в толпу, чтобы начать ходить, толкаться, огрызаться и шептаться. В руках и над головами мелькали круги колбасы и экзотические фрукты, клей и наборы гаечных ключей, игрушки и женское нижнее белье, новые и старые шали, шапки, юбки, брюки, свитера и даже дубленки. Вся эта суета была заключена в прямоугольник, образованный картонными коробками или просто расстеленными на грязном тротуаре