Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Я не мог признаться дяде, что заговорил о встрече с кузиной исключительно для поддержания разговора за столом и на самом деле совершенно не горю желанием ее видеть. По правде сказать, Эпини показалась мне глупой и взбалмошной, и я отнюдь не стремился к ее компании, но мне оставалось лишь улыбнуться и заверить дядю, что я с нетерпением буду ждать нашей встречи. В глубине же души я рассчитывал, что до этого не дойдет и мне удастся избежать ненужных конфликтов с тетей.

После этого визита к родственникам я испытал облегчение, вернувшись в Академию и к своим товарищам. К моей несказанной радости, наступившая неделя ознаменовалась тем, что бесконечные марши на плацу сменились занятиями по выездке. Нам, как и было обещано, предоставили лошадей. Все они были спокойные, одинаковой бурой масти и ни внешне, ни по темпераменту ничем не отличались друг от друга. Вместо имен они получили номера. Например, мою звали Семнадцать Ка, «Карнестонские всадники». Мы должны были сами за ними ухаживать, и потому к нашим бесчисленным обязанностям добавилась еще одна.

Эти лошади не были ни боевыми конями, ни кавалерийскими скакунами, но, думаю, мы выглядели очень миленько, когда выполняли на них свои маневры. Довольно скоро стало ясно, что они неприхотливы, абсолютно послушны и совершенно бесполезны, если речь пойдет о скорости или выносливости. Во время выездки они идеально, но без души проделывали все, что от них требовалось. Если случались ошибки, то, как правило, по вине кадета, а не лошади. К моему удивлению, Горд прекрасно держался в седле, в отличие от Орона, который болтался на лошади, как тряпка. А Рори без конца пытался «управлять» своей кобылкой и то слишком сильно дергал за поводья, то бил ее пятками, отчего несчастное животное волновалось и сбивалось с общего ритма.

Но следует отметить, что наш отряд выглядел верхом значительно лучше, чем остальные дозоры первокурсников. Все мы были сыновьями-солдатами офицеров каваллы и умели держаться в седле с самого детства. Этого явно нельзя было сказать про сыновей старых аристократов. Во время коротких перерывов мы наблюдали за их занятиями, и Рори нашел правильное определение происходящему:

— Именно из-за них мы катаемся на этих прогулочных тихонях. Эти парни тут же обделаются, если их посадят на настоящих лошадей.

Буквально несколько человек из них держались в седле как положено, остальные же толком не представляли, что нужно делать. Неумехи портили все дело и мешали тем, кто имел опыт. Иными словами, лошади знали команды, а их всадники — нет. Я видел, как один парень, расставив локти в стороны, принялся размахивать поводьями, в результате его лошадь начала метаться из стороны в сторону, натыкаясь на тех, кто оказался рядом. Другой скакал, вцепившись одной рукой в луку седла, и, по нашим представлениям, должен был вот-вот свалиться.

Мы страшно веселились, правда, недолго. Наш наставник, лейтенант Вуртам, был из старых аристократов и не мог допустить, чтобы выскочки потешались над благородными господами в свое удовольствие. Мы получили взыскание, и всему дозору пришлось попотеть в конюшне. А еще он прочитал нам длинную лекцию. Как выяснилось, когда мы смеемся над представителями других подразделений, это означает, что мы оскорбляем всю каваллу и ее древний обычай заботиться обо всех своих солдатах. Однако его речь нас не слишком тронула, поскольку мы уже знали разницу между добродушным подшучиванием и брошенным в беде товарищем. Наказание стало еще одним камнем в стене, которую преподаватели и командиры Академии старательно строили между кадетами из новой и старой аристократии.

Я часто думал о Гордеце и скучал по нему, хотя знал, что за ним хорошо ухаживают в конюшне моего дяди. Я с нетерпением ждал третьего года обучения, когда закончатся теоретические занятия и мы займемся более конкретными вещами. Тогда я смогу забрать у дяди Гордеца и показать его и свое мастерство.

Но через два месяца после начала учебного года мои мечты были растоптаны и превратились в прах. В один далеко не прекрасный день полковник Стит объявил, что все владельцы лошадей, чьи животные находятся в конюшнях Академии, должны их забрать и отправить домой. Отныне обучение верховой езде будет производиться на лошадях, принадлежащих учебному заведению. В своей речи по этому поводу он привел в качестве аргумента экономию на подковах и услугах ветеринаров, а также возможность использования одного и того же животного на нескольких занятиях и особенно привлек наше внимание к тому факту, что у всех кадетов будут одинаковые лошади.

Для меня решение полковника Стита стало очередным доказательством того, что он не имеет ни малейшего представления о сущности каваллы. Своими действиями он подрывал наш моральный дух, но понять это мог только тот, кто на собственном опыте познал, что настоящий кавалерист — это наполовину его лошадь, ибо без нее он становится неопытным пехотинцем. Посадить нас на одинаковых и очень посредственных коняшек означало дать нам в руки плохое оружие или неудобную форму.

Это стало темой одного из моих писем, которые я раз в две недели отправлял Карсине. Я решил, что сия проблема достаточно невинна и не вызовет неудовольствия у ее родителей, к тому же, возможно, заинтересует ее отца, поскольку младший брат моей невесты тоже должен был поступать в Академию. Каждое слово в тех письмах, что я ей посылал, было тщательно продумано, ибо, я в этом не сомневался, сначала их читал ее отец и лишь потом отдавал ей. Я страдал, не имея возможности высказать ей все, что накопилось у меня на сердце, но отец Карсины должен был убедиться в моем упорном стремлении к цели — капитанским звездочкам, — иначе не видать мне невесты как своих ушей.

Короткие записки, которые я получал от нее в ответ, не слишком меня радовали. Она всякий раз интересовалась моим здоровьем и успехами в учебе, а иногда рассказывала о собственных достижениях — например, о том, что она освоила новый вид стежков в вышивании или присматривала за служанками на кухне, когда они консервировали ягоды. Меня не слишком занимали вышивание и тонкости заготовки продуктов на зиму, но короткие, сдержанные записки были единственным, что у меня имелось.

Я постоянно носил с собой ее подарок, аккуратно сложенный и завернутый в тонкую бумагу, чтобы сохранить аромат. Сначала я стеснялся говорить о своей любви с товарищами, поскольку опасался, что они будут надо мной потешаться, но однажды вечером случайно услышал разговор Корта и