Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Нейтреда. Они говорили о доме, об одиночестве и своих сестрах. Корт держал в руке крошечный квадратик ткани, украшенный незабудками, а Нейтреду его возлюбленная подарила закладку, вышитую крестом в цвета Академии. Я не видел, чтобы он ею пользовался, и решил, что он, наверное, считает ее слишком ценной для таких будничных целей.

Я испытал диковинное облегчение и гордость, когда смог показать им подарок своей дамы и поведать, как я его получил. А еще я признался, что скучаю по невесте гораздо больше, чем пристало тому, кто еще не помолвлен официально. Мы поговорили о том, как осторожно мне следует себя вести, а потом Корт и Нейтред смущенно достали маленькие пачки писем. У одного они были обвязаны лавандовой лентой, у другого — пахли фиалками. Оба договорились со своими сестрами, что в официальные письма они будут вкладывать послания для своих любимых. Таким образом, Корт и Нейтред могли не только писать о том, что они чувствуют, но и получали ответы без отцовской цензуры.

Я сразу понял, что следует делать, но несколько недель колебался. Отправится ли Ярил к матери, чтобы рассказать о моей просьбе? Станет ли Карсина хуже обо мне думать, когда поймет, что я желаю скрыть свою переписку с ней от лорда Гренолтера? А самым трудным с моральной точки зрения оказался вопрос, правильно ли будет делать сестру соучастницей заговора. Я все еще не мог принять никакого решения, когда от Ярил пришло очень необычное письмо. Мои родные писали мне по очереди, чтобы я получал хотя бы одно письмо в неделю. До сих пор записки Ярил были довольно поверхностными и скучными. Послание, которое я получил на этой неделе, оказалось толще обычного. Я взвесил в руке конверт, а открыв его, почувствовал едва уловимый аромат, необычный, но очень знакомый. Это был запах гардении, и я мгновенно перенесся в свою последнюю ночь, проведенную дома, и вспомнил прогулку с Карсиной в нашем парке.

Внутри я обнаружил обычное письмо от сестры, но в нем лежало другое. На полях были старательно нарисованы бабочки и цветы, Карсина писала фиолетовыми чернилами, и почерк у нее оказался почти детским — буквы крупные и очень красивые. Орфографические ошибки в любой другой ситуации вызвали бы у меня смех, но сейчас лишь добавили очарования ее посланию, в особенности там, где она признавалась: «Каждая менута без тибя кажица мне вечностью. Когда жи я снова увижу твае литцо?» Рисунки, украшавшие эпистолу, были невероятно сложными, по всей видимости, Карсина провела над ними не один час. Я долго и внимательно их разглядывал, все больше удивляясь тому, какой великолепной художницей она оказалась. Карсина очень точно прорисовала все, даже мельчайшие детали, поэтому мне без труда удалось узнать изображенные ею цветы.

В своем письме Ярил ни словом не обмолвилась об ожидавшем меня сюрпризе, поэтому и я, немедленно сев писать ей ответ, тоже не стал упоминать о записке от Карсины. Зато я сообщил ей, что в конце семестра первокурсникам иногда дают свободный день и они могут отправиться погулять в город, где любящий брат был бы счастлив купить своей маленькой сестренке кружева или какие-нибудь безделушки. Я попросил ее подумать, что бы ей хотелось получить в подарок, поскольку был бы рад доставить ей удовольствие, ведь она всегда так добра ко мне. Понимая, что на сей раз отец Карсины наверняка не увидит моего ответного письма, я тем не менее знал, что Ярил, скорее всего, не удержится и прочитает его, прежде чем передать подруге. Поэтому у меня ушло целых два дня на то, чтобы его сочинить.

Я старался, чтобы в нем мужественность сочеталась с нежностью, уважение с пылкостью, страсть с трезвомыслием. Я писал Карсине о будущем, о детях, которые у нас родятся, о нашем общем доме. Сообразив, что мое послание занимает уже целых пять страниц, я остановился. Я вложил его в письмо, адресованное моей сестре, но запечатал отдельно. Оставалось надеяться, что родителей не удивит поспешность моего ответа и его объем. Охваченный угрызениями совести, я составил для отца длинный и подробный отчет о своих занятиях и решении полковника Стита касательно наших лошадей. Отправляя его, я рассчитывал, что таким образом отец отвлечется от моего письма к Ярил.

Я не думал, что переписка с Карсиной будет так сильно занимать мои мысли. Еще только запечатав послание, я уже начал ждать ответ. Я прикидывал, сколько дней оно будет добираться на почтовой карете до места и сколько времени пролежит у моей сестры, прежде чем Карсина приедет к ней в гости и Ярил сможет передать ей мое письмо. По ночам я лежал без сна, представляя, как она его получает. Интересно, она откроет его при Ярил или подождет минуты, когда останется одна? По правде говоря, я не знал, чего бы мне хотелось больше. Ведь если Карсина прочитает письмо сразу, она сможет тут же написать ответ, и Ярил его мне переправит. Но, с другой стороны, мне не хотелось, чтобы его содержание узнал кто-нибудь, кроме нее. Я испытывал сладостные муки, которые страшно отвлекали меня от занятий. Теперь у меня появился новый ритуал — когда гасили свет, я произносил молитвы, а потом смотрел в темноту, прислушиваясь к дыханию спящих товарищей и думая о Карсине. Она часто приходила ко мне во сне, а однажды, в очередной раз заснув с мыслями о ней, мне приснился очень яркий сон о том, что она наконец-то прислала мне ответ. Только сон этот был очень необычным.

Нашу почту раздавал сержант Рафет. Мы часто возвращались с утренних занятий и находили на кроватях письма от родных.

В том сне я получил послание, отправленное Ярил, но сразу понял, что в нем новости от Карсины. Я засунул его в карман мундира, решив открыть, когда никого не будет рядом, чтобы в полном одиночестве насладиться письмом любимой. Когда солнце уже коснулось линии горизонта, я выскользнул из казармы и отправился к дубам, гордо возвышавшимся на лужайке к востоку от Карнестон-Хауса. Там я прислонился к стволу дерева, открыл долгожданное письмо, и сквозь разноцветные осенние листья мне на руки пролился золотистый свет. Легкий ковер из опавших листьев шевелил ветерок, налетевший с реки.

Я вытащил послание из конверта. Письмо сестры оказалось большим золотым листком, но как только я на него взглянул, он вдруг стал коричневым, а строчки исчезли. Края листа загнулись, и теперь он был похож на сухой кокон бабочки. Когда я все-таки попытался его развернуть, он рассыпался