Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

своем намерении, исключительно чтобы позлить Спинка. Трист недавно обнаружил, что, хотя курение табака в «бумаге, обычных трубках, а также водяных и в любых других сосудах» строго запрещено правилами Академии, нигде не упоминалось о запрете табак жевать. Одни считали, мол, об этом просто забыли, когда сочиняли правила, другие признавали полезность жевания табака в качестве профилактики некоторых заболеваний, возникающих при скученной жизни в маленьких помещениях, и поэтому его терпели, хотя плевательниц в наших комнатах не было. Уж не знаю почему, но Трист решил: все, что не запрещено, — разрешено, и поэтому не считал нужным скрывать эту свою привычку. Такое поведение жутко раздражало Спинка, считавшего, что джентльмену жевать табак не пристало. Он вырос в местах, где табак не был широко распространен, и потому находил любое его использование отвратительным. В общем, никто не сомневался: следующая реплика будет за Спинком, что и произошло незамедлительно.

— Мерзкая привычка, — заметил он.

— Кто же спорит, — добродушно согласился с ним Трист. — Многие удовольствия, которые получают мужчины, именно таковы.

Все дружно рассмеялись, но я почти сразу понял, кто являлся его истинной мишенью, и он действительно повернулся к Колдеру:

— А чего еще можно ждать от «выскочек боевых лордов»? Ты со мной согласен, Колдер Стит? Или тебе еще не доводилось жевать табак? — Прежде чем Колдер успел открыть рот, Трист сам ответил за него: — Нет, конечно, ты же у нас чистых кровей и вряд ли мог слышать о простых радостях потомственных кавалеристов. Слишком это грубо для такого аристократичного парня, как ты.

Затем совершенно спокойно он достал из кармана целую плитку, снял яркую обертку, потом вощеную бумагу, и мы увидели коричневый брусок из сушеных листьев. Даже с моего места я почувствовал запах табака, дешевого и грубого, какой любят пастухи на равнинах.

Колдер переводил взгляд с плитки табака на улыбающееся лицо Триста и снова на плитку. Я почти чувствовал, как она притягивает к себе и меня. Колдеру не хотелось казаться невежественным или слишком уж благовоспитанным, ибо первых презирают, а вторых считают изнеженными и трусливыми. Я не завидовал положению, в котором он оказался. Если бы я был мальчишкой, мечтающим отличиться перед целой толпой мужественных молодых кадетов, я бы, наверное, тоже заглотил наживку.

— Я уже такое видел, — презрительно заявил он.

— Правда? — лениво проговорил Трист, потом помолчал немного и спросил: — Пробовал?

Мальчик ничего не ответил, он так и стоял, не сводя с него глаз.

— Показываю, — добродушно объявил Трист. — Делается вот так. — Он медленно отломал уголок плитки. — Теперь слушай внимательно. Табак не нужно засовывать за щеку или класть на язык. Ты прячешь небольшой кусочек за нижней губой. — Трист быстро проделал необходимые манипуляции и, когда на его нижней губе появился едва заметный выступ, с самым серьезным видом кивнул. — Истинное удовольствие для истинного мужчины? Как ты, Рори?

— Я не против, — с энтузиазмом ответил тот.

Я знал, что он балуется табаком, но у него слишком мало денег, чтобы платить второкурсникам, которые приносили его из города. Он шагнул вперед, отломал кусочек от протянутой ему плитки и быстро засунул в рот.

— Красота! — воскликнул он, пристроив табак на место.

— Колдер? — Трист ненавязчиво протянул мальчишке плитку табака.

Мы все не сводили с него глаз, кроме, разумеется, Спинка. Он ни на мгновение не перестал заниматься своими примерами. Его старательность была для нас всех упреком, но даже Горд не мог оторвать взгляда от сценки совращения противного мальчишки.

Трист был чрезвычайно хорош собой, держался всегда спокойно и с достоинством, а сейчас еще и грациозно опирался локтем на каминную полку. Он принадлежал к тому редкому типу мужчин, на ком форма сидит всегда идеально. Мы все были в одинаковых зеленых мундирах и белых рубашках, но Трист, казалось, выбрал себе этот наряд по собственной прихоти, а не подчиняясь суровому уставу Академии. Многие с завистью смотрели на его широкие плечи, узкую талию и точеные икры, форму которых выгодно подчеркивали черные сапоги. Благодаря коротким, торчащим в разные стороны волосам большинство из нас походили на остриженных овец или, как остроумно заметил Рори, на ошпаренных свиней, а золотистые кудри Триста лежали так, словно у него на голове была надета аккуратная модная шапочка. Если кто из кадетов и выглядел как образец представителя каваллы, так это Трист. Мог ли отвернуться от его предложения по-товарищески разделить настоящее мужское удовольствие глупый мальчишка, мечтающий хоть как-нибудь отличиться?

Колдеру это не удалось. В повисшей напряженной тишине он подошел к Тристу и с напускной храбростью протянул руку:

— Я не прочь попробовать.

— Молодец, парень! — одобрительно кивнул Трист, отломил приличный кусок табака и протянул Колдеру.

Тот засунул его в рот и попытался радостно улыбнуться, несмотря на то что моментально стал похож на лягушку.

— Ладно, пойдем прогуляемся, пока нас тут не закрыли на ночь, — предложил Трист Колдеру и Рори.

К этому моменту у сыночка полковника уже порозовели глаза, и он как-то очень нетвердо двинулся прочь из комнаты. Рори и Трист, привыкшие к табаку, весело болтали о прошедшем дне, и их сапоги громко стучали по ступеням лестницы. Несколько секунд после их ухода царила тишина, а потом Орон и еще несколько кадетов одновременно вскочили на ноги и, с трудом скрывая смех, на цыпочках отправились вслед за троицей.

— Бьюсь об заклад, он и до площадки второго этажа не дотянет, — тихо проговорил Нейт.

Корт скептически приподнял одну бровь, прошел через комнату и встал так, чтобы была видна лестница.

Кто-то захихикал, а потом комната снова погрузилась в тишину. Мы не без злорадства прислушивались к равномерному топоту сапог, затем кто-то помчался вниз, и до нас донесся оглушительный звук, который ни с чем не перепутаешь — человека жестоко выворачивало наизнанку, — потом раздались возмущенные крики сержанта Рафета и смех, приправленный аплодисментами зрителей. Появился Корт и торжественно объявил:

— Заблевал целых два пролета. Никогда не видел, чтобы один кусочек табака так действовал.

Мы дружно расхохотались, а Спинк оторвал глаза от тетради и покачал головой.

— Это было настоящее издевательство над мальчишкой, — укоризненно произнес он.

— А ты был с ним просто образцом доброты, — беззлобно напомнил ему Горд.

Спинк криво ухмыльнулся.

— Ну, я разговаривал с ним так, как будто передо мной был мой младший брат. Нет, сказать по правде,