Нарисованная смерть (Глаза не лгут никогда) - Джорджо Фалетти

С этими мыслями Морин дошла до скамейки и села, сознавая, что кто-то насильно втягивает ее в безумную историю, хотя со стороны она кажется девушкой, присевшей отдохнуть перед началом второй половины дня.

Именно этого Морин сейчас и хотелось: быть нормальным человеком, жить нормальной жизнью, освободиться от воспоминаний, и своих, и главным образом чужих. Сделанное вчера открытие сперва ошеломило ее. На нее обрушились дикие образы, принесенные в виде посланий из неизвестности, а противнее всего то, что в этой неизвестности было совершено убийство.

И опять она жертва.

Опять и все еще…

Сначала она все видела собственными глазами, потом – глазами другого человека, которые теперь достались ей.

Морин сняла очки и положила их на скамейку рядом с собой, чтобы слезы беспрепятственно лились в надежное пристанище прижатых к лицу ладоней. Когда она увидела по телевизору лицо убитого парня и узнала, как это произошло, ей понадобилось несколько минут, чтоб выйти из столбняка. Затем на помощь пришел рассудок, за который она ухватилась, как за спасательный канат над пропастью.

Она взяла телефон и набрала номер профессора Роско в больнице «Святой веры». Его низкий голос внушил ей уверенность, как рука друга в беде.

– Здравствуйте, Морин. Случилось что-нибудь? Вам плохо?

Искренняя тревога в его голосе также добавила ей уверенности.

– Нет, все хорошо. Физически я чувствую себя нормально. Я бы только хотела спросить, если можно.

– Слушаю вас.

– Вы знаете, кто был моим донором? Кому принадлежала пересаженная мне роговица?

Морин не сумела истолковать смысл секундной паузы в трубке. То ли скажет, что не знает, то ли знает, но не скажет.

– Нет. Нам сообщают только о наличии органов и о генотипе донора. Их личности нам неизвестны. Выемку производят в другом месте и никаких подробностей, по вполне понятным соображениям, не раскрывают.

Морин была озадачена. Наверняка ему, как врачу, уже задавали подобные вопросы. Пациенты, желавшие знать имя донора, иногда родственники, нажившиеся на смерти сына, мужа, брата, интересовались, в ком осталась жива хотя бы часть их близких.

– Морин, мне понятны ваши чувства. Это вполне объяснимо, и особенно в вашем случае, ведь вам довелось пережить такое тяжкое потрясение. Но вы напрасно изводите себя. Вам сейчас надо думать только о себе и больше ни о ком. Воспоминания порой становятся тяжким бременем. Но время все лечит, и вам надо научиться день за днем обуздывать их.

Морин снова захотелось поделиться с ним своей галлюцинацией. Возможно, он помог бы ей избавиться от гнетущего чувства, но она подозревала, что таким образом только сменит клетку, и на этот раз ключ от клетки будет не у нее в руках, а у тех, кто сочтет ее умалишенной.

Нет, уж лучше она справится со своими бедами сама.

– Пожалуй, вы правы.

– Разумеется, прав. Не сочтите, что это мания величия, просто у меня опыт. Надо принять то, что уготовила вам жизнь, и если это вам не по душе, найти в себе силы изменить положение.

Она попрощалась с человеком, который, сам того не ведая, избавил ее от одного кошмара и навязал другой, и повесила трубку. Затем обвела взглядом комнату и спросила себя, чьими глазами ее видит. Похоже, она очутилась в той же ситуации, как и накануне, когда не знала, обретет ли вновь зрение.

С одной лишь разницей.

Теперь ей виден постепенный переход от тьмы к свету, и сны ее больше не тревожат, потому что в эту ночь она вообще не сомкнула глаз. Все время блуждала в непроходимом лесу своих мыслей, то и дело ей казалось, будто выход из него найден, и всякий раз ее ожидало горькое разочарование возврата к началу пути.

Но наконец иррациональные блуждания привели ее к остаткам рационального. Ведь как-никак она полицейский, и ее дело – раскрывать преступления. Каким образом – она пока не знала. С чей помощью – тоже не знала.

Страх перед тем, как к ней отнесутся, до конца не прошел, и все же стоит рискнуть. Это единственный путь. То есть единственный, на котором взаправду не сойдешь с ума. Потому она сейчас и сидит на скамейке зеленого парка перед Грейси-Мэншн. Она знала, что мэр Марсалис хорошо знаком с ее матерью; в конце концов, он может запросить сведения о ее службе в Италии. Возможно, и то и другое придадут в его глазах достоверность тому, что она собирается ему сообщить.

Но когда настал момент переходить к намеченному, она все никак не могла решиться войти в здание со своими откровениями.

Интересно, преступник, являющийся с повинной, испытывает те же чувства? Она взяла очки и надела их, чтобы обеспечить себе хотя бы фиктивное прикрытие. Потом встала и направилась к воротам и к зияющей бездне, что открывалась за ними.

28

– Неужели в такой огромной куче дерьма вы не нашли ни единой улики?

Кристофер Марсалис встал из-за стола и замер, словно не зная, какой эпилог подобрать для своего нервного срыва. Он был в одной рубашке с закатанными рукавами, обнажавшими мощные предплечья, и расстегнутым воротом. Цветовое пятно галстука выделялось на темном пиджаке, небрежно брошенном на спинку стула.

Он запустил пятерню в седые волосы, переводя взгляд с одного на другого из двоих сидевших перед ним мужчин. Затем с поникшим видом вновь опустился на стул.

– Простите, не сдержался.

Джордан ничего не сказал. Он впервые слышал, чтобы его брат за что-то извинялся. И в данный момент его извинения значили немало.

Детектив Джеймс Буррони счел нужным ответить:

– Господин мэр, поверьте: мы тщательно проработали все версии. С тех пор, как Джордана посетило озарение относительно Шандели Стюарт, дело сдвинулось с мертвой точки. Группа агентов занята опросом преподавателей, которые в те времена служили в Вассар-колледже. Мы ведем розыск и в «Юнайтед фичер» – издательстве, что публикует «Мелюзгу». Через него мы вышли на наследников Чарльза Шульца – быть может, в его архивах обнаружится какой-либо след.

Кристофер чуть отодвинулся от стола, чтобы удобней было сидеть. Глядя в его обведенные темными кругами глаза, Джордан подумал, что с начала этой истории часы его сна можно пересчитать по пальцам.

– Я не сомневаюсь, детектив, что вы делаете все возможное. Но меня бесит то, что вы наизнанку выворачиваетесь, а тем временем проклятый маньяк готовит новое убийство.

Джордан, поднимаясь со стула, услышал свой голос:

– Это одна из возможных версий, но мне она не кажется убедительной. Маньяк подсознательно стремится к огласке, к общественному воздаянию за свои подвиги. В нашем случае я не вижу и намека на то, чтобы раскрыть тайну, которой он окутывает свои преступления.

– Может, и так, но я не могу подобрать иного слова для того, кто ходит по городу и убивает людей, вдохновляясь комиксами, выдуманными для развлечения.

– В них, я думаю, и есть ключ к разгадке. Только мне пока не удается его ухватить.

Он не случайно сказал «мне», а не «нам», и Буррони был благодарен ему за это. Детектив чувствовал себя скованно в этом кабинете. Не всякий день простого полицейского допускают в святая святых. Его допустили, а ему нечего предъявить мэру.

Джордан принялся расхаживать по комнате, рассуждая вслух. Буррони уже привык к этой манере, признал ее и молча слушал сухой анализ фактов, как будто убитый не был племянником Джордана, а напротив сидит не его брат. Детектив чутьем понимал высокую цену такой способности сосредоточиться, абстрагироваться от всего.

– Давайте подумаем. Человек совершает преступления по модели комиксов. Первая жертва – лицо довольно значительное. Известный художник и в то же время сын мэра Нью-Йорка. Это могла быть месть отцу, но динамика преступлений это исключает. За ним следует вторая жертва. На сей раз женщина, тоже из весьма высокопоставленного семейства. Новое убийство обставлено, как и предыдущее: популярные во всем мире комиксы, которые печатаются в этой стране по меньшей мере ста пятьюдесятью ежедневными и воскресными газетами, – «Мелюзга».

Джордан сделал паузу, как будто пытался поймать мысль, молнией мелькнувшую в мозгу и тут же погасшую.

– Всякий раз мы имеем указание на персонаж, который стоит на очереди, и всякий раз эти указания разные, их ничто не связывает. Первое убийство замаскировано под Линуса – типаж нервный, закомплексованный, с вечно приклеенным к уху одеялом. Именно так убийца расположил тело. Вблизи от места преступления был замечен человек в спортивном костюме, немного припадающий на правую ногу. Второй жертвой стала Люси, сестра Линуса, влюбленная в гениального музыканта Шредера. В этом случае тело заставили принять ее характерную позу. И опять-таки в подъезде жертвы замечен тот же человек. Как выяснилось, оба убитых учились в одном колледже, и, вероятно, оба знали своего убийцу. Возникает вопрос: не учился ли в Вассаре человек, которого убийца обозначил как Снупи, и не знаком ли этому Снупи тип в спортивном костюме, прихрамывающий на правую ногу и оставивший нам – не будем об этом забывать – важную улику. По воле случая и небрежности убийцы, у нас имеется образец его ДНК.