В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

подготовиться. Понамарев струсил, так как дивизион представлять надлежало ему, а смотрового порядка он и не нюхал. Я и сам был не тверд по этой части. Пришлось засесть за строевой кавалерийский устав, чтобы заучить порядок смотра, встречи, церемониального марша. Дело это было хлопотливое и строго уставное.

Проштудировав уставчик, я приказал эскадронам построиться на церковном плацу. Всю церемонию парада проделывал я, Понамарев только следил за тем, что и в каком порядке делается, какие подаются команды и пр. Проделав несколько раз встречу и марш, я успокоился: все шло более или менее удовлетворительно. За Понамарева же мне беспокоиться не приходилось: умение командовать на смотру лежало всецело на его ответственности.

После отдыха занялся дивизионом Понамарев. Дело это у него не клеилось. При церемониальном марше он забыл скомандовать «шашки вон, пики к бою», не указал равнения, не скомандовал дистанцию между взводами; указал направляющий эскадрон, но не скомандовал остальным эскадронам «поворот направо» – в общем, выходило негладко. Он вторично проделал весь парад, исправил одни недочеты, но сделал ряд новых промахов. Никогда не работая с дивизионом, он терялся теперь с управлением 12 эскадронами.

Понамареву нужно было кроме строевой репетиции проверить еще и политграмоту. Малиновский этим не будет интересоваться, но с ним едет комиссар кавалерии фронта: этот может заглянуть в эту область подготовки дивизиона – это его сфера.

Спешили людей, Понамарев собрал председателей эскадронных комячеек.

– Как у нас дело с политграмотой, друзья?

– Не подкачаем, товарищ, – ответили председатели комячеек.

Понамарев стал обходить спешенные ряды эскадронов, опрашивая на выборку отдельных красноармейцев.

– Что такое коммунизм? – спрашивает он одного красноармейца.

Красноармеец заморгал глазами и стал определять понятие коммунизма:

– Это такие люди, которые… которые, значит, революцию делают… борцы за народ…

– Не так. Повторяй за мной: коммунизм это есть учение…

– Коммунизым это есть учение…

– …Которое стремится освободить пролетариат…

– …Ослобонить пролетариат…

– …Из-под власти капитала и передать все орудия производства в руки организованных рабочих и крестьян… Понятно?

– Так точно, товарищ комиссар!

– Да не «так точно», а отвечай «понимаю», мол, «да».

– Слушаюсь, товарищ комиссар.

– И не «слушаюсь» – это все старорежимное, пора бы уже забыть! Третий год ты в Красной армии, а все еще, как попугай, твердишь «так точно» да «никак нет».

– Скажи мне, – обращается Понамарев к другому красноармейцу, – почему наша республика называется «Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика»?

– Так что потому, что это республика коммунистическая.

– Ну… допустим. Почему же она «Российская».

– На Рассейской земле, значит, где отцы и деды наши жили… Опять же коммуна заведена…

– А «Социалистическая» почему?

– А так как сицилисты власть захватили, Рассея и называется сицилистической…

Понамарев мрачнел. Он понимал, что это его недочет, что обучение политической грамоте – его прямая комиссарская обязанность. Для успокоения души дал нагоняй председателям комячеек, сказав, что работы их над красноармейцами не видно никакой.

Надо было прорепетировать и комячейку. К ней больше предъявляется требований, она должна быть более сознательной.

– Какая разница между буржуазным государством и социалистическим?

– Что такое социализация?

– В чем состоит политика империализма? Что ей противопоставляет пролетариат?

И тут ответы были неутешительные. Секретарь дивизионной ячейки, товарищ Еремеев, на вопрос о том, какая разница между буржуазным и социалистическим государствами, ответил:

– Разница огромадная: буржуазное государство может быть, а социалистическое нет.

– Как? – всполошился Понамарев. – Вы с ума сошли, товарищ Еремеев! А наша Советская Республика не социалистическая разве?

– Так то республика, а не государство! – ответил не смутившийся секретарь комячейки. – Государство – это с государем, а республика завсегда без царя бывает…

Политическая зрелость дивизиона предстала перед Понамаревым в далеко не приглядном виде. За такую подготовку могут сместить с комиссарства, предать суду, ибо это уже контрреволюционная халатность, неисполнение своих служебных обязанностей. Впрочем, Понамарев довольно скоро успокоился, видимо, вспомнив, что в кармане его френча лежит бумажка из Кремля.

Дивизион с песнями отпустили по квартирам.

Вечером Понамарев зашел ко мне, пили чай. Понамарев жаловался на свою командирскую и комиссарскую судьбу.

– Перед Чувелевым я вам буду заворачивать дивизионом, как хочу. Он сам такой же кавалерист, как и я. Оба мы в этом деле – пара пятак. А кирасиры, уланы, гусары – это публика тертая. Малиновский зубы проел на уставчике. Вот и хлопай завтра глазами. А эта политическая грамотность – будь она неладна! Hy втемяшьте вы в голову Иванову или Сидорову разницу между федеративным строем и черт его знает еще каким. Он неграмотный – представления не имеет не только о политической азбуке, а просто об азбуке, которую дети знают, а я должен отвечать за его политическую зрелость. Арутюнов вместо «федералисты» говорит «федерасты». Научите-ка его бухаринской словесности! Еремеев, коммунист, прошел партийную школу, митинги ведет, речи произносит перед тысячной толпой, а все еще считает, что республика и государство – разные две вещи. Конечно, нужно армию ввести в орбиту новых понятий. Но дайте людей для работы. Чему Еремеев может научить, когда он сам невежда невеждой? А ведь он мой ближайший сотрудник… А работники есть… Есть силы. Вот вы… Вы меня простите, но так нельзя – надо помогать. Бросьте вы к черту ваш анархизм! Будем дело делать. Вам надо в партию входить и работать…

Весь вечер мы занимались церемонией парада. В ход была пущена и коробка спичек, и цветные полоски бумаги. К часу ночи Понамарев уже без ошибки проделал, правда, на столе пока что, всю процедуру смотра и, не запинаясь, умел сдать строевой рапорт.

На другой день, в 4 часа, нам был назначен смотр. Приказание инспекции кавалерии гласило, что дивизион должен представлять я. Видно, Чувелев боялся строевой неопытности Понамарева. Понамареву на смотру отводилась роль военкома дивизиона, и я его пристроил на правом фланге. Место его на смотру не было определено уставом, и потому место это приходилось самоопределять.

На автомобилях прибыло высокое начальство.

Встреча удалась. Эскадроны довольно чисто отсалютовали.

Трубачи играли «Интернационал»…

Малиновский сделал знак трубачам.

– Здравствуйте, красные орлы!

– Здравствуйте, товарищ инкав!

– Молодцами смотрите!

– Служим народу, товарищ инкав!

Инкав отъехал к церковной ограде и приказал пропустить дивизион церемониальным маршем.

Марш удался лучше, чем можно было ожидать.

– Да здравствует красная кавалерия! – встретил инкав проходившую мимо него учебную команду.

– Ура! – гаркнула в ответ учебная команда.

– Да здравствует Советская Россия! – встретил инкав следующий эскадрон.

– У-р-р-а!

Каждый эскадрон приветствовался каким-нибудь революционным возгласом.

Когда все эскадроны прошли церемониальным маршем, дивизион вновь построился развернутым порядком.

Инкав поблагодарил дивизион за отличный вид и дал людям оправиться. Начальство почтительно собралось вокруг Малиновского, подъехал и я.

– Видом дивизиона я очень доволен… Благодарю вас, товарищ… – обратился он ко мне. – Видна большая работа… Вы ведь помощник командира,