В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

Можно было, конечно, сделать вид, что я не слышу. Можно было просто прекратить разговор, но захотелось проучить наглеца.

Я подошел к нему.

– Так говорите, что вас рубке уже учить больше не нужно?

– Рубке мы учились в боях… Наша школа там… На офицерских головках…

– Может быть вы, товарищ, и правы… Покажите свое искусство… Пожалуйте сюда…

Думенковец догадался, чего я хочу.

– Это дело!.. Попробуем, товарищ командир… Ну-ка, сабелька, не выдай!

Мы скрестили шашки. Думенковец не имел понятия об эспадронном фехтовании, но все же перешел в наступление.

Я подзадоривал его:

– Ничего, смелее, смелее… Не бойся, не зарубишь…

Каждый удар думенковца я без труда парировал, потом выбрал удобный момент и выбил у него шашку из рук.

– Вот хвалишься, а шашку держать в руке не умеешь. Ты рубил головки, наверно, связанным по рукам офицерам… Ну, по коням!.. Заниматься!..

Этого думенковца через несколько дней я откомандировал от дивизиона в пехоту, придравшись к плохой уборке коня.

Оппозиция мне была и в командном составе, пожалуй, еще более ненавистная. Среди командиров было немало так называемых красных офицеров из курсантов. Они «давили фасон», одевались щеголевато, ходили непременно со стэками[25]. Знаний у них было очень немного: все это были скороспелки, менее подготовленные к командованию, чем самый плохенький унтер-офицер старой армии, прошедший девятимесячную школу учебной команды полка. Я успел скоро изучить своих командиров эскадронов и взводов и знал, кто на месте и кто нет, определил я также по возможности и политический дух каждого. Это тоже имело для меня значение.

Надо было произвести чистку.

Я предложил Понамареву устроить испытание нашему комсоставу, доказывая, что при слабых командирах вся моя работа будет идти впустую. Мало организовать строевую работу, надо еще иметь помощников, которые могли бы проводить в жизнь эту организацию. Понамарев не возражал, спросив только, не противоречат ли такие испытания уставу. Я уверил его, что такая проверка входит в прямые обязанности командира части, так как он несет ответственность за подготовку людей, а для этого нужно иметь уверенность в подготовке комсостава.

Устроили проверку. Я экзаменовал, Понамарев только слушал. «Жертвы» мной были намечены заранее. Для «жертв» у меня было заготовлено по несколько заковыристых вопросов из Устава строевой службы. На такие вопросы обыкновенно в ответ следовало гробовое молчание. В результате экзамена большинство неугодных мне командиров было свалено. Решено было отправить их в инспекцию кавалерии. Тут же мы наметили и заместителей.

Целая пачка проектируемого комсостава была послана в инспекцию на экзамен, и все они возвратились в дивизион со свидетельствами комэскадронов и комвзводов.

Не удалось мне свалить лишь одного командира эскадрона, красного офицера и коммуниста, к тому же он был протеже самого Понамарева. Чтобы задобрить Понамарева, пришлось схитрить:

– Надо бы, – помню сказал я, – сменить еще и этого комэска… Между нами говоря, командир он никудышный, но он коммунист… Это надо беречь… Ну как-нибудь будем изворачиваться…

Понамарев должен был оценить по достоинству такой подход к делу…

Коммунистов в дивизионе было немного. На тысячу с лишним красноармейцев их было не больше 50-60 человек: они составляли дивизионную комячейку. Коммунисты занимали в дивизионе привилегированное положение, их чище обмундировывали, они имели свой клуб, содержимый на средства политического отдела армии, где им в придачу к коммунистической литературе давалось пиво и чай. Хозяйственных нарядов в дивизионе они не несли да и от караульной службы увиливали.

Обладали они и особым продовольственным правом: коммунисты могли в красноармейских кооперативах приобретать все товары по твердой цене; нужно ли говорить, что это право открывало дорогу к довольно доходной спекуляции.

Несколько раз в неделю комячейка собирала дивизион на митинг, после которого выносилась неизменная резолюция, заканчивающаяся штампованной фразой:

– Да здравствует Российская коммунистическая партия! Да здравствует Совет народных комиссаров!

Пятьдесят коммунистов проделывали это совершенно свободно, так как красноармейцы митингами не интересовались и поднимали руку за что угодно. Для них это была лишь скучная повинность.

Режим, заведенный мной в дивизионе, митинги, естественно, вытеснил. Для них просто не оставалось времени, или их надо было устраивать в часы, положенные для отдыха, что совершенно не улыбалось красноармейцам. Комячейка решила протестовать против моего распорядка дня, говоря, что политическое развитие дивизиона у нас в загоне. В этом духе был подан рапорт Понамареву как комиссару дивизиона. Понамарев запросил меня, как быть. Комячейка имела право заботиться о политическом воспитании красноармейцев, и нажимать на это было бы неблагоразумно, ибо, если бы даже Понамарев отказал комячейке в ее домогательствах, она добилась бы своего от политического отдела армии. Меня же комячейка подмочила бы, рассказав в Поарме, что я контрреволюционер, тесню коммунистов и пр. Нужно было пойти навстречу комячейке. Решено было отвести два дня в неделю на политическое развитие дивизиона, и то два дня не полных: до обеда – занятия, после обеда – политическая грамота. Комячейка поторговалась с Понамаревым, но успокоилась – жаловаться теперь уже было не на что.

XII. Понамарев

Понамарев мог бы быть примерным комиссаром: развитой, волевой, видавший виды, кое-что читавший, он мог бы развить свою комиссарскую деятельность в дивизионе не в пример комиссарам соседних частей, которые ничего, кроме партийного билета, за душой не имели. На комиссарском горизонте он был фигурой яркой, на голову выше многих своих коллег. И когда-то, в первый период комиссарства, он, по его же словам, много работал. К нему приходили посмотреть, как надо работать. Теперь он охладел к работе. Митинги проходили без его участия и руководства – он выдохся. Дивизион поэтому не вываривался в коммунистической пропаганде, как другие части, где комиссар вел политическое воспитание своих красноармейцев: каждую неделю секретарь Понамарева Молотков составлял недельный доклад в Поарм о политической работе в дивизионе, и этим дело ограничивалось.

Мысли Понамарева вертелись теперь вокруг личных дел: он не так давно женился, жена гостила у ее родных в Балашове, и ее нужно было выписать сюда, в дивизион, – комиссарская работа отходила на второй план.

Тут кстати заметить: Понамарев женился по христианскому церковному обряду. Для другого бы коммуниста – это зарез: партия немедленно же исключила бы такого «вероотступника» из своих рядов. На Понамарева донесли в ЦИК партии – началось дело. Но оно очень скоро было ликвидировано по приказу из Москвы. Ходили слухи, что Понамарев – секретный осведомитель Ленина и что он снабжен его личным мандатом, перед которым местные власти бессильны.

Как-то вечером зашел я к Понамареву. На скамеечке у ворот мы уселись и весь вечер проболтали о всякой всячине. Заметив на станичной церкви массивный крест, Понамарев