В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

– Такой бы золотой крестик иметь, и больше ничего не нужно. Купил бы я в Малороссии хуторок, бычков завел бы, лошадок, коровок… Хо-ро-шая штука!

Коммунизм для него был карьерой, а не идеологией. B другое бы время и при другой обстановке из него выработался бы недурной чиновник. По натуре своей он не был революционером, но власть он любил и дорожил своим положением. Ко всему этому Понамарев был еще циник.

После сидения на скамеечке за воротами Понамарев пригласил меня «к себе» в сад.

– Яблоки там о-какие!

Пошли в «его» сад. Понамарев стал рвать с дерева яблоки. Увидела это хозяйка, запротестовала.

– Что же вы это в чужой сад без спросу забрались и хозяйничаете! Заведите свой и рвите там, сколько вам понравится. Да еще гостей навели…

– А ты, милая, не горячись. Сад это не твой.

– А чей же?

– Божий. Мы Божьими дарами пользуемся.

– Сами безбожники, а туда же на Бога ссылаются.

– Как безбожники? Видишь, говорю, что яблоки Божьи, значит, признаю яблочного Бога… А к тому же еще, это сад моего брата.

– Какого там брата… Уходите из саду! Нет декрету такого, чтобы чужие яблоки таскать. Мы этим живем… Тут и так неурожай.

– Декрета такого нет, но если по-хорошему, по-христианскому, так все люди братья, и твой муж мне – брат, а ты – сестра. Вот я и ем яблоки моих родичей. Брату у брата можно яблочком попользоваться и третьего брата не грех угостить…

Так он с шуточками и прибауточками пользовался садом своего «брата» и целыми мешками возил яблоки в город своим «братьям» из Особого отдела и инспекции кавалерии.

XIII. В станице

Красноармейцы тоже не стеснялись «по-братски» залезать в чужие сады и огороды. Особенно охотно и даже с чувством делали это пленные донцы, которые к кубанцам питали нескрываемую вражду.

– Матери вашей черт! Не хотели воевать, кормите нас теперь вашими садами и огородами… У нас на Дону ничего не осталось… Равенство так равенство… И у вас пусть будет столько же…

Донцы, впрочем, спуска не давали никому.

Коммунистов донцы иначе не называли, как жидовскими прихвостнями, и громко говорили, что казаки никогда жидам не служили и служить не будут. Говорилось и о том, что коммунистов всех перевешать надо, тогда народ сговорится и в России установится порядок. Офицера за такие речи повесили бы на первой же осине, казаку это прощалось, просто об этом не доводилось до сведения начальства.

Квартирные хозяйки тоже делили красноармейцев на подневольных и на коммунистов. Подневольных красноармейцев они кормили и поили тем, что сами ели, а коммунисты были в немилости:

– Ленин пусть вас кормит… Вы его отродье…

Многие коммунисты скрывали свое коммунистическое звание, чтобы не быть изгоями среди своих же красноармейцев, но коммунисты были все наперечет, и поэтому «игра» не удавалась. Но тут у хозяев дворов получался заколдованный круг: кормить коммунистов они не хотят, а если их добровольно не кормить, они сами кормятся – крадут птицу, колют свиней, опустошают погреба с молоком, маслом и яйцами.

Станица кряхтела от красноармейского постоя, но еще больше им приходилось терпеть от постоя всевозможного красного начальства. На красноармейцев хоть когда-никогда можно было пожаловаться начальству, а на начальство жаловаться уже было некому. А начальство было куда требовательнее красноармейцев! Красноармейца накорми хлебом и щами – он и доволен, порою и «спасибо» скажет. А начальство щи не ест, ему подай цыпленка, сделай яичницу да к чаю не просто белого хлеба нарежь, а спеки оладьи, блинчики, хворост изжарь, давай непременно все «по-господски».

Я квартировал у казачки-вдовы. Муж, бывший старый служака конвоя Его Величества, был давно уже покойник, сын ее убит в корниловском походе. Жила старуха с дочерью, муж которой ушел с деникинскими войсками в Крым. Это была настоящая кадетская семья. Мной и моими двумя вестовыми хозяйка не имела особых оснований быть недовольной. Я за все платил ей, а вестовые мои хотя и не платили за постой и «харчи», но они работали у нее и во дворе и в поле так, что она не могла нахвалиться ими.

– И вот поди ж ты, и те в Красной армии, и энти… А люди совсем разные… Эти люди как люди, а те одно слово – товарищи. Ваши слуги и не ругаются никогда, а те, прости Господи, что ни слово, то «в Бога мать».

Частенько она допытывалась:

– Да вы не из красных… Красные не такие…

Старуха любила потолковать со мной на тему о том, долго ли продержится большевицкая власть, что слышно про белых, много ли зеленых, верно ли, что все коммунисты – жиды, и жив ли «бедный батюшка, Царь-Государь наш».

И если я не рисковал говорить откровенно со своей квартирной хозяйкой, то зато она не боялась меня.

– А я вот по-старушечьи думаю, что красное царство ненадолго… Бог не допустит… Поцарствуют эти воры, что власть украли, да и поймаются… Не может это долго быть. Сейчас народ смотрит, кряхтит да помалкивает, а как за народом черед придет, да как начнет он всех этих комиссаров помелом мести, да вилами угощать, так живо Рассея в Рассею превратится. Вы меня старуху простите. Я хочу правду говорить, как перед Богом. Побьет народ комиссаров…

Приходили ко мне частенько старики-казаки. Кто с жалобой придет на красноармейцев, кто – с просьбой уменьшить у него на квартире число красноармейских ртов, кто – просить освободить от подводной повинности, так как он собрался ехать в поле… За всем этим надлежало ходить к Понамареву как командиру и комиссару части и начальнику станичного гарнизона, но жители его боялись.

– Ему никак не угодишь, – говорили казаки, – придешь с виноватым видом, закричит: «Что казанской сиротой стоишь? Советская власть обидела тебя? Ишь, в три погибели согнулся. Трудно… При кадетах гоголем ходил, а тут стоишь, точно из тебя жилы тянут…» Придешь свободно, развязно, как к «своему», тоже плохо: «Ты что же это к своему соседу пришел?.. Уши врозь, дугою ноги… Небось, к атаману приходил, шапку ломал, а тут на-ка тебе… Ты еще рассядься тут…» Назовешь его «господин комиссар», закричит, что «господ» теперь нет, а сказать «товарищ» боязно, чего доброго обидится, что в товарищи к нему записался.

Об этом мне так и говорил один станичник. И предпочитали они ко мне ходить со своими делами. Сделаешь обыкновенно все, что можно сделать. Благо, что Понамарев ничего не имел против моего вмешательства в его компетенцию: это разгружало его от обязанностей.

Как-то после одного такого делового визита проситель, казак-старик, задержался у