В красном стане. Зеленая Кубань. 1919 (сборник) - Илья Григорьевич Савченко

При мне началась «каторга» для дивизиона. Словечко это было пущено красноармейцами, как мне передавали казаки. Я ввел уставной режим. Все должно было делаться в положенные часы, на каковой предмет я объявил расписание дня, предупредив, что за нерадение буду наказывать по всей строгости революционной дисциплины. Два раза в день, утром в 6 часов и вечером в 7 часов, была назначена генеральная чистка лошадей на эскадронных коновязях. Коновязей не было и в помине, и в три дня пришлось их выстроить. Я сам выходил на уборку и требовал, чтобы все эскадронные командиры со всем своим командным составом были на своих местах. Утром и после обеда – строевые занятия. Расписание занятий я объявил в приказе и приказал неуклонно руководствоваться им. В первые же дни некоторые командиры эскадронов оказались неисполнительными. Я доложил Понамареву, и кой-кто сейчас же был отрешен от командования, двух эскадронных командиров оштрафовали в размере половинного месячного содержания, одного подвергли аресту на гауптвахте с объявлением в приказе по дивизиону.

Дивизион мне нужно было сделать своим, таким, который бы беспрекословно подчинялся моему приказу. Только такой послушный дивизион мог быть полезен в возможном будущем…

Не успел я еще ввести твердого режима в дивизионе, как получился приказ: ввиду контрреволюционного настроения близлежащих к Екатеринодару черноморских станиц, дивизион перевести в станицу Ново-Титаровскую.

Это было прикрытие для Екатеринодара, если бы черноморские станицы вздумали серьезно зашевелиться.

Переход в контрреволюционный район подбадривал меня – можно было и помощь оказать черноморцам.

В Ново-Титаровскую мы прибыли уже в порядке и в порядке расквартировали эскадроны. Вновь отстроили коновязи. За станицей было великолепное поле. Я разбил здесь несколько манежей, стенки обложил дерном, сделал манежные препятствия, приборы для рубки и работы пикой и пр. Через неделю в дивизионе шла уже жизнь нормальной воинской части. Понамарев ни во что не вмешивался и большую часть времени проводил в Екатеринодаре, слегка покучивая там и предаваясь отдыху. Но как-то все же заглянул он ко мне на плац. На двух манежах шла езда. В одном ездили с седлами, на другом – без седел. Одни эскадроны занимались взводным учением, другие – учились рубке, третьи – работали пиками. Я подобающе встретил начальство, вернее, неподобающе. Согласно красному строевому уставу, командиру части, если только он не объявил заранее, что будет инспектировать свою часть, никаких знаков воинской вежливости не оказывается – ни «встречи», ни команды «смирно» ему не положено. Командир того эскадрона, к которому он подъезжает, берет только под козырек. Я проделал Понамареву старорежимную встречу: выстроил эскадроны, скомандовал «смирно» и поскакал с рапортом. Понамареву этот старый режим понравился. Он объехал эскадроны и попросил меня показать ему полковое учение, которого он никогда, кажется, не видел. К полковому учению дивизион не был еще подготовлен, и потому я мог показать Понамареву только несколько элементарных построений, с которыми дивизион уже был знаком.

После смотра Понамарев произнес речь, в которой говорил о революционной армии, о том, что мы – авангард мировой революции, что по нашему образцу все народы будут строить жизнь.

– Мы рыцари новой жизни. Но это звание обязывает. Оно требует подвига и примера, лишений и жертв… Я знаю, как труден режим дисциплины и как хочется вам отдохнуть после победных боев с белыми бандами. Но бой еще не кончен. Мы все еще в стане врагов, и потому сабли наши не должны затупляться. Будем работать, не будем тяготиться тяжелой воинской службой. Настоящий отдых еще далеко впереди. Вы имеете опытного руководителя. Учитесь у него кавалерийскому искусству. Сим победиши!

С песнями пошли эскадроны по квартирам…

Не знаю, о чем думал Понамарев, пропуская мимо себя стройные ряды… Я же думал о том, что, если Бог поможет, эти эскадроны, быть может, сыграют свою роль…

Мой вестовой, толкавшийся все время среди красноармейцев, питал меня сведениями о настроениях в эскадронах. Красноармейцы делились у нас на «своих» и на «чужих». «Свои» не роптали на меня, так как понимали, что я прибираю дивизион к рукам, чтобы иметь его на всякий случай. «Чужие» открыто проклинали заведенную мной «каторгу». Чистка лошадей, манеж, учения, дисциплина, наказания за распущенность – а за всем этим я следил – все это было для «чужих» непривычной мукой, возвращением к «проклятому старому режиму».

В дивизионе было много донцов. Одни из них были в Красной армии еще с Мироновского восстания, другие стали «товарищами» только после мартовской новороссийской драмы. Эти две группы донцов были между собой на ножах. Наступающей стороной были новороссийские пленники. Они упрекали мироновцев в гибели Дона и грозили, что станицы с ними будут еще расчет производить.

– Вернемся на Дон… Не вечно же будет комиссарское царство… Там поговорим, кто что делал и где был, – говорили пленные.

– А вот ты поразговаривай, так в Чрезвычайке в гостях побываешь, – припугивал мироновец, но до начальства эти домашние разговоры не доходили, если только не вмешивался в разговор кто-нибудь из красноармейцев-коммунистов, которых было, впрочем, немного в дивизионе, но все же они были и были старательно рассироплены по всем эскадронам, это были глаза и уши комиссара дивизиона. Донцы же, как ни ссорились между собой, сора из избы не выносили. Мироновцы и сами нередко подумывали о том, что день расплаты за грехи перед родиной когда-нибудь да настанет.

В дивизионе было немало мироновцев, буденовцев, жлобинцев, думенковцев, блиновцев и прочей прославленной братии, считавшей себя кавалерийской аристократией и бывшей в явной оппозиции мне и моему режиму. Стычки с ними бывали нередки. Понамареву я докладывал о дерзостях «аристократии», и он, должен отдать ему полную справедливость, всегда, просто с моих слов, без комиссарской проверки становился на мою сторону и беспощадно грел «аристократию». Особенно дерзких и хулиганствующих мы под разными предлогами сплавляли из дивизиона.

Самое ощутительное наказание для буденовца или думенковца – это перевод в пехоту. Обычно «аристократ» предпочитал дезертирство такому умалению его кавалерийского достоинства. Страх перед разжалованием в пехоту помогал мне справляться с распущенным дивизионом.

Приналег я как-то на один эскадрон, в котором было особенно много хулиганствующих думенковцев. Занимался я с ними ездой без седел. Во время перерыва для отдыха слышу разговор: упражнение это «старорежимное», «уставом Красной армии не предусмотренное», «у Думенки этим не занимались»…

И уже с расчетом, чтобы я непременно услыхал, думенковец подчеркнуто громко сказал:

– А били офицериков почем зря! Изюминка тут в другом… Лихость нужна, а не каблучок в манеже оттягивать да локотки прижимать…

Играя обнаженной шашкой, он приговаривал:

– Каблучок тянуть не умею, а вот этой самой сабелькой