Карьерный спуск на дно. Проституция в царской России - Анастасия Вячеславовна Мащенко

постоянными обитательницами домов терпимости, уповали на содержательницу. От того, в каких отношениях она была с местными городскими властями или насколько дорожила репутацией своего заведения, зависела их дальнейшая судьба. Девушки с замиранием сердца ждали в своих санитарных книжках штампа «здорова». В противном случае при добросовестной хозяйке (насколько, конечно, владелиц развратных домов вообще можно назвать добросовестными) они отправлялись в лечебницу. По закону их нахождение там оплачивали содержательницы, на практике же лечение публичной женщины становилось её долгом, который в дальнейшем нужно было отработать:

«Проститутки вообще крайне неохотно идут в больницы, так как больничное пребывание для ртутного лечения[286]– обыкновенно продолжительное, а потому для проституток через это возникают весьма затруднительные последствия – задолжание хозяйке за квартиру и нередко потеря своих постоянных посетителей. Отсюда обычное явление то, что проститутки всячески избегают больничного лечения и, предвидя его, будучи больными, не являются на осмотры»[287].

Примечательно, что на рубеже XIX–XX веков часть исследователей заговорила о том, что сифилиток гораздо больше в публичных домах, нежели среди одиночек и даже тайных. Что касается последних, сложно ответить на вопрос, действительно ли это было так, ведь городская полиция банально не знала количества «нелегально» промышлявших развратом и свободно разгуливающих с сифилисом и могла строить статистику лишь на основании числа пойманных. Цифры были примерными и реальную картину не отражали: например, в Москве 1890-х годов зарегистрированной проституции числилось 1200–1500 человек, тогда как в тайной подозревалось до 30 000[288]. Часто нелегалок несколько раз ловили, осматривали и отпускали до следующей случайной поимки:

«Не менее любопытны данные о задержанные по подозрению в тайной проституции. Казалось бы, что если одна и та же женщина попадается два-три раза в одном и том же, то из разряда подозреваемых её можно бы перечислить в разряд поднадзорных. На деле это не везде так. В той же Пензенской губ., например, в 1889 году 8 по подозрению свидетельствуются 139 раз, а в следующем году 7 таковых – уже 260 раз, то есть, значит, каждую из них задерживали и осматривали 37 раз в течение года»[289].

Если всё же у проститутки обнаружили сифилис, то последней точкой позора перед отправкой её в лечебницу было шествие через весь город. В Санкт-Петербурге партия больных одиночек шла пешком в сопровождении полиции до Калинкинской больницы под жестокие насмешки прохожих. С извозчиками отправляли только совсем слабых, тех, кто был не в состоянии передвигаться самостоятельно[290].

В какие же условия они в итоге попадали? Пример Одессы 1897 года:

«Случайно заболевшие честные женщины вынуждены лежать среди проституток. В таком положении были, например, одна учительница и одна вдова врача. Мало того, между проститутками лежат и дети. Отделение постоянно переполнено. Операции и осмотр приходилось производить перед окнами, перед которыми собиралась толпа зрителей. Восемнадцать больных с застарелыми формами сифилиса валялись в подвальном этаже в собственных извержениях. Для промывания язв служила столовая посуда или плевательные ящики. Все требования и просьбы врачей не вели ни к чему. Ни на одной койке нет одеяла, ни на одной женщине нет халата!»[291]

На одной тесной кровати за неимением достаточного количества мест могло оказаться сразу двое больных. Доктор Введенский в начале 1890-х годов заведовал больницей на Нижегородской ярмарке, которая открывалась лишь в сезон с 15 июля по 8 сентября. Он заметил, что с каждым годом число выявленных сифилитиков росло, и если в 1890 году было обнаружено 33 заражённых, то в 1893 году – уже 149. Куда их всех разместить, если коек всего лишь 71?[292]Случалось, правда, и обратная ситуация, когда по неосторожности городских властей венерологические отделения вдруг начинали пустеть. В 1900 году в Москве было принято постановление об обязательной прописке в полиции лиц, находящихся на лечении в городских больницах. В паспорте ставилась специальная отметка с указанием, где пребывал пациент. Врачи отмечали, что люди отказывались поступать в Мясницкую больницу, которая была известна всем как специализирующаяся на сифилисе. Никто не хотел в своих документах писать, что он там лечился. И если раньше в медицинских учреждениях Москвы ощущался недостаток мест, то в феврале 1902 года по городу было уже 199 «пустующих кроватей» для заражённых половыми болезнями. Кроме этого, с венерическими инфекциями поступали и в другие лечебницы, где находились те, у кого были простые общие заболевания. Чтобы как-то выделить среди них сифилитиков, всерьёз обсуждалось предложение ставить вместо отметки «на излечении» более точную – «на излечении от сифилиса». В таком случае рабочий класс и прислуга оказались бы в затруднительном положении, потому что с этим штампом в паспорте наниматели вряд ли захотели бы взять их к себе на работу. Когда стало ясно, что ситуация вышла из-под контроля и появилось слишком много скрывающихся от лечения и разносящих дурную болезнь, Московский генерал-губернатор признал возможным освободить пациентов Мясницкой больницы от обязательной прописки в полиции[293].

– Позвольте, дорогая Надежда Сидоровна…

– Ах, доктор, наконец-то вы!.. Ради Бога, приложите что-нибудь к моим губам: они распухли от визитёров…

– Приложить?.. А я так мечтал приложиться!..

Рис. Пьер д’Ора. Журнал «Будильник». 1911 год, № 15

Не лучшими условиями для размещения больных венерическими инфекциями располагал и столичный Санкт-Петербург. Знаменитая Калинкинская больница поначалу в 1860-х годах напоминала тюрьму, нежели место, где люди должны избавляться от страданий:

«Местом унижения для заразившихся проституток являлась Калинкинская больница, где не только лечили, но и применяли дисциплинарные меры, а порой и наказания. И абсолютно естественным являлось грубое обращение с женщинами со стороны как медицинского, так и вспомогательного персонала. <…>

Нередко пациентов подвергали наказаниям: ограничивали в пище, давая одну лишь овсянку, запрещали свидания с родными, надевали смирительную рубашку, а в случае неповиновения заключали в тёмный карцер. Проститутки, направленные в больницу Врачебно-полицейским комитетом и составлявшие основной контингент больных, содержались отдельно от добровольно поступивших пациенток.

Особенно тяжёлые условия пребывания в больнице были во второй половине 1860-х гг. Положение изменилось после того, как старшим врачом больницы в 1870–1890-х гг. работал Э. Ф. Шперк, который коренным образом изменил отношение к женщинам, проходившим лечение, отменил наказания и стимулировал вежливое обращение с больными»[294].

План «Городской женской амбулатории» в Туле, 1898 год

Справедливости ради стоит упомянуть, что стараниями отдельных врачей-энтузиастов в единичных случаях всё же удавалось добиться хорошо оборудованных смотровых пунктов и лечебниц.