Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

электричестве, о разных машинах и многое другое, чему не учили в церковноприходской школе. На счастье любознательному Терёше, в соседней деревне у вдовы Миропии Суворовой был сын Лёшка; маленький, кучерявый, веснущатый, в школе он был меньше всех заметен. Подружился с ним Терёша по окончании школы. У Лёшки оказалось очень много интересных книг, оставшихся после смерти его отца, работавшего конторщиком у Никуличева на заводе. С позволения своей матери Лёшка охотно давал Терёше читать «Робинзона», «Гулливера», «Дон-Кихота», «Вия» и много других настолько увлекательных книг, что опекун Михайла освобождал Терёшу от работы и заставлял его по целым дням читать вслух.

И чем больше читал, тем больше Терёше хотелось знать, и становилось прискорбно и обидно за то, что так мало пришлось ему учиться. Иногда от раздумья у него выступали слёзы, и он говорил сам с собою, как вполне взрослый, взволнованно и решительно: «Нет, я буду знать больше других, подрасту и уйду из Попихи куда глаза глядят, побываю в разных городах, вокруг света объеду…».

Читая Жюля Верна, Майн-Рида, он мысленно путешествовал с их героями в Австралию, в Африку и в Америку, летал на воздушных шарах, плавал на корабельных обломках, сражался с дикарями, открывал новые, неизвестные острова в далёких сказочных морях и океанах.

После этих увлекательных книг Терёша ничего божественного не мог читать без строгого принуждения. В праздники и воскресные дни садился с книгой к раскрытому окну и просиживал с утра до вечера.

Турка обещал ему выписать газету, но всё откладывал до удобного случая. Если. Терёша напоминал об этом, он находил оправдание:

— Газету, Терёша, всегда выписать можно. Бутылку не выпить — вот тебе и газета. Только лучше выписать тогда, когда война с кем-либо будет (не зря затмение было!). А то в газете мало занятного: объявления для лавочников, происшествия для воров да для нашего брата разные вранины вроде: в такой-то деревне у вдовы такой-то родился урод с собачьей головой…

Впрочем, кроме случайно оброненных Туркой слов о войне, в Попихе никаких предположений и разговоров не было. Да и откуда им быть?

Война 1914 года для далёкого вологодского захолустья явилась нежданно.

…Вчера Терёша, утомлённый, лёг спать слишком поздно, сегодня утром Клавдя сквозь слёзы тормошила его на полатях:

— Вставай-ко, Терёшенька, вставай, почитай, от самого царя грамоты принесли! Про войну написано.

Терёша вскочил, протёр глаза.

— Где война?

— Да поди, дитятко, очухайся, почитай. Чует моё сердце: Енюшку в солдаты заберут, ты у нас доброхотом один расти будешь…

Неумытый, всклокоченный, бежит Терёша босиком на улицу. Там толпятся мужики и бабы. Енька и Сухарь вслух и наперебой читают манифест о войне и приказ о мобилизации:

— «Божьей милостью, Мы, Николай Вторый, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая…».

Война встревожила деревню. Сразу набор в солдаты. За ним — второй, третий. Воевали где-то за две тысячи вёрст от Попихи, а слухи доходили каждый день всё новые и новые. Чтобы знать хоть приблизительно правду о войне, Турка не замедлил выписать «Газету-копейку». Два раза в неделю Терёша бегал за нею в село на почту и приносил новости о войне. Газета читалась, перечитывалась, затем расходовалась на цыгарки, а понятие о войне у всех оставалось весьма смутное. По сводкам и телеграммам штабов, что печатались в «Копейке», попихинским обитателям казалось, что англичане, французы, турки, австрийцы, немцы, сербы и русские — все перемешались и лупят друг друга невесть за что. Одно было понятно попихинским мужикам — что война началась не шутейная и конца ей долго не предвидится. Закрылась казёнка. Вздорожали товары. Староста Прянишников и старшина Соловьёв собрали в волости всех сапожников и от казны дали им заказ шить солдатские сапоги за хорошую цену. Накинули сначала по рублю на пару. Сапожники напрасно радовались: через неделю кожевники накинули по десятке на кожу. Зато старшина и староста с казны за поставку первой партии сапог нажили себе тысячи рублей.

Кому война — разор, а кому — ветер в спину. Подрядчики-торгаши наживали от военного ведомства. Они заготовляли кожи, шерсть, скот, овёс, сено. Цены росли, деньги дешевели. Золотых уже не было и в помине, исчезли серебряные деньги, даже медяки стали выходить из обращения; бумажки, розовые, жёлтые, как листья осенние, в изобилии сыпались по рукам. Шинкари и шинкарки давно уже распродали свои скудные запасы по бешеной цене. И всё-таки новобранцы наливались неведомо какого зелья и сильно буянили. Они отчаянно гуляли в эти призывные дни. Били бракованных «белобилетников», били и приговаривали:

— Нам воевать, а вам дома сидеть?! Бей их, робя, не жалей!..

Эх, распроклятая браковушка

Осталась дома жить.

Моя несчастная головушка

Царю пошла служить!..

Браковали тех, кто побогаче, кто в состоянии крупной взяткой задобрить воинское начальство. Таким «браковкам» приходилось ещё откупаться и от обычных побоев.

Призывались в Устье-Кубинском в бывшей казёнке. Около неё в наборы было и людно, и грустно, и весело. Ревели жёнки, матери, пиликали гармошки, новобранцы дрались, плясали, показывая стриженые, забритые головы, пели заунывные и залихватские песенки:

Мы к селу-то подходили,

Увидали белый дом.

Мы подумали — казёнка,

Распроклятый наш приём!..

Не вино меня качает,

Меня горюшко берёт;

Я не сам иду в солдаты,

Меня староста ведёт.

Во солдатушки забрили

Из деревни одного.

Я сударушку оставлю,

Сам не знаю, для кого.

Что, сударушка, не тужишь,

Платье чёрное не шьёшь?

Повезут меня в солдаты:

Провожать-то в чём пойдёшь?

В приёмной за барьером призывников взвешивали на весах, ставили под меру; то и дело слышались отрывистые голоса из комиссии:

— Анифатов — годен!..

— Серёгичев — годен!..

— Окатов — нон аптус!..

— Ганичев — нон аптус!..

Непонятные изречения военного врача становились для всех понятными. «Нон аптус» означало, что комиссию проходит купеческий или кулацкий сын и что он негоден к военной службе. Воинский начальник, тучный, в лакированных сапогах со шпорами, добродушно ухмыляясь, подмигивал бракованным:

— Не горюйте, без вас повоюют. Для победоносной войны здоровый тыл означает всё…

А на улице около приёмного пункта бракованных подстерегали бритые сорви-головы и не давали им проходу. Или — откуп, или — морда в крови. Чаще то и другое.

После призыва два-три дня давалось на отгул. Девки, грустные, точно заручённые за нелюбимых женихов, ходили за подгулявшими новобранцами и в песнях-коротушках выражали своё девичье горе:

Снеги пали, снеги пали,