Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

на дармовые работы двести осьмнадцать годовиков, да на летние месяцы побольше того записалось месячников. Наше дело — за ними присматривать, чтобы без работы не слонялись. Ну, мы не обижаемся, нечего бога гневить, работают, из кожи лезут. Это вот всё ихних рук дело… Да мужички тут кубинские и куштские тоже на преподобного стараются. Мало ли им земель, пахотных и сенокосных, игумен в аренду отдаёт исполу — почитай, десятин не одна тыща наскребётся, — да приношений от православных сколько! Вот так и живём, Клавдеюшка, господу на радость и себе на удовольствие. Да ежели бы я знал о такой жизни, с малолетства бы в послушники ушёл!..

Они прошли ещё несколько шагов и повернули обратно.

Клавдя умильно поглядела на Осокина и, позавидовав его здоровью, проговорила:

— Мы ведь с тобой одногодки, обоим-то нынче за сто годов перевалило. Время-то как идёт!

— Да, быстро, Клавдеюшка, быстро, как вода весенняя, текут годы.

— Винцо-то попрежнему любишь? — спросила Клавдя и, наклонившись, на ходу взяла с гряды горсть земли.

Земля была не в пример попихинской — рыхлая, серая, плодородная, она рассыпалась, как творог, на Клавдиной ладони.

Никодим усмехнулся:

— Винцо-то? А кто его не любит, Клавдя! Да вот из-за проклятой войны многие протрезвели. Скоро год, как хмельной росинки во рту не бывало…

Затренькали колокола на монастырской колокольне.

— К заутрене, — определил по звону Осокин.

— Мне пора в гостиницу, — спохватилась Клавдя, — у меня там двое своих, как бы не проспали.

— Не дадут проспать, разбудят, — успокоил её монах и прибавил шагу. — Мне тоже надобно помыться и причесаться. Сегодня у нас два архимандрита будут — из Лопотова один, другой из Усть-Кулома по случаю праздника приехали. Глянь, народу-то сколько со всех сторон подходит.

Тут Клавдя заметила, что по тропам и дорогам к монастырю отовсюду тянулись бесконечной вереницей богомольцы. В гостинице в это время было почти пусто: те, которые проспали дольше всех, торопливо умывались, одевались и выходили на обширный монастырский двор.

Терёша сидел на нарах, болтал ногами и ел густо насоленный кусок чёрного хлеба. Фрося держала в зубах полдюжины костяных шпилек и расчёсывала волосы. В открытые окна врывался свежий воздух и разноголосый звон колоколов и колокольцов. От деревьев, стоявших высокой стеной под окнами, доносился сочный запах липы и берёзы и смешивался с каким-то особенным, монастырским, затхлым запахом. Клавдя набросилась на Терёшу:

— Ты что, безголовый, отродясь не едал, что ли? Да разве можно набивать брюхо до заутрени и обедни? Фроська, ты-то не видишь будто?..

— А мне и невдомёк, — проговорила та, освобождая свой рот от шпилек, — пусть, думаю, ест.

— Ах, ты, греховодник, греховодник! Умывался?

Терёша отрицательно покрутил головой.

— И богу не молился?

— Намолюсь ещё: обедня-то впереди.

— Ну-ка, иди, умойся, вот тебе рушник.

Терёша быстро сбегал в сени, поплескался и утёрся вышитым рукотёрником.

— А теперь давай помолись, — Клавдя показала пальцем в угол: — икон-то здесь, слава богу, не займовать.

Стесняясь, Терёша нехотя, с оглядкой, стал креститься и, шевеля губами, делал вид, будто читает какую-то молитву.

Клавдя опять набросилась:

— Да разве так молятся! — И, подойдя к нему, начала его учить: — Не так, сорванец! Говори за мной: «Богородица, дево, радуйся, благодатная Мария…». Да, чертёнок проклятущий, греховодник безотецкий, крестись по-людски. Сначала рукой ткни в лоб, потом тычь в живот, с правого на левое плечо, вот так. Да не торопись, чего зачастил правшой-то, будто мельница-шатровка в ветреную пору. Стыдобушка и глядеть на тебя: скоро с мужика ростом будешь, а крестишься, как пьяный Копыто, прости меня, господи.

Как ни сдерживался Терёша, не мог стерпеть, хихикнул в кулак и, не дожидаясь Клавдиной оплеухи, выбежал из помещения. Клавдя, не переставая ворчать, вышла вслед за ним и, окрикнув его, велела ему от неё никуда не отходить ни на шаг. Терёша поплёлся за ней и Фросей.

Монастырь был переполнен. Впереди всех, перед самым алтарём, у серебряной гробницы, чинно рядами стояли в поддёвках и вышитых рубахах куштские богатеи и краснолицые, упитанные усть-кубинские торгаши, и тут же прилизанные конторщики с лесопильных заводов и приказчики с речных запаней. За ними распирала монастырские стены густая, пёстрая, разноликая толпа. Толпа заполнила все монастырские приделы, паперть и кончалась далеко за монастырскими воротами.

Фрося пробивалась нерасторопно и где-то затерялась.

Клавдю с Терёшей толпа притиснула к стене, покрытой сырой плесенью. И больно бы досталось Терёшиным бокам, если бы он не смекнул вскочить на подоконник. Отсюда ему было невозможно податься ни взад, ни вперёд, волей-неволей оставалось стоять, опираясь на железную решётку, и здесь ждать конца службы. Зато с широкого подоконника, на котором лежали старинные книги и железные вериги, ему было видно и слышно, как дородный архимандрит с чётками на руке, потный и сияющий, умильно взирает на раскрашенный потолок и тянет вполголоса:

— «Радуйся, угодниче Александре, на местах сих обитель воздвигнувший. Радуйся, заступниче и ходатае о нас, грешных…».

Три здоровенных монаха с металлическими кружками, медленно пробираясь в тесноте, собирали подаяние. Среди них Осокин.

После утренней службы до обедни — часовой перерыв. Богомольцы тянулись очередями к гробнице угодника. Подходили, доставали из-под гробницы песок для лечения больных зубов. Очередь дошла и до Терёши с Клавдией. Бережно, как драгоценность, Клавдя высыпала песок в карман, затерявшийся где-то в бесчисленных складках допотопного сарафана. Терёша тоже хотел насыпать пригоршню песку в карман своего пиджачонка, но карманы были дырявы, и песок высыпался под ноги.

Клавдя приметила это, зашипела:

— Что ты наделал, греховодник?! — и больно ткнула его сухим кулаком в спину.

— Ну, не толкайся, подумаешь, какая! Для чего мне песок, а понадобится — так у нас в Лебзовке хоть возами вози. Кабы сахарный он…

Со стороны кто-то спросил Клавдю:

— Твой это?

— Племянник, сирота круглый.

— Сразу видно — нехристь будет. Молоко на губах не высохло, а уже в чудеса не верит. Вот и родись тут хлеб в оглоблю, а картошка в колесо!

— Слышь, остолоп, про тебя бают, — Клавдя дёрнула Терёшу за рукав так, что у него подмышкой треснула рубашонка. — Пойдём-ка давай на усторонье, посидим до обедни, да глянь: не увидишь ли Фроську?

Они вышли через боковые, настежь распахнутые двери и сели на лужайке под тополями. Степенно, не производя большого шума, сидели на широком монастырском дворе богомольцы. Они тихо разговаривали кто о чём мог: о болезнях разных, об исцелении, о пользе дождя, о монастырских кельях, о клопах, которых господь нарочно придумал для монастырей, чтоб монахи не жирели. Говорили об убитых и раненых на войне, об оскудении веры в народе. А когда знакомство заходило дальше и глубже, начинали откровенничать — кто с