Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

мужики пересели на голый, холодный пол. Турка вытащил из-за голенища валенка несколько измятых газет.

Терёшу заставили читать. Часто мигая утомлёнными глазами, он читал им о том, что где-то за Львовом пал Перемышль, захвачено в плен свыше ста тысяч австрийцев, а на германском фронте наши войска продолжают отступать.

— Чем только всё это кончится?

— Сколько народу погубят, видимо-невидимо.

— Сошлись бы наш царь с германским царём, побарахтались — и делу конец. А люди-то при чём? Наши не знают ихних, ихние — наших, — и за что, чего ради дерутся?

— В газетах этого не пишут, за что. А я так маракую, — заговорил Турка: — людей наплодилось много, а наживы у богачей стало маловато, — вот и решили войну затеять.

Снова разгорались суждения о войне, Терёша откладывал газету, подбирал длинную, ровно нащепанную лучину и совал в щели железного светца. Лучина горела, чуть-чуть дымя, и каждый раз, догорая, изогнутой серой лентой падала в стоявшее на полу корыто, наполненное водой.

Вася Сухарь, молча слушавший разговоры соседей, улучив минуту общего молчания, начал откашливаться, и все поняли, что он хочет сказать что-то путное, по тому, как он терпеливо слушал и в разговор не вмешивался.

Все повернулись в его сторону.

А Турка, предугадывая, что может сказать Сухарь, заметил:

— Ну-ка, Вася, что твоя библия говорит насчёт войны?

— А ты не смейся, не кощунствуй, сам грамоте не учён и по дурости ни креста, ни песта не признаёшь.

— Запел опять! Говори о деле, — оборвал его Алексей.

— А придёт суд страшный и в один час всех рассудит, — вот что сказано Иваном-богословом. Сколько славились и роскошествовали цари и люди земные, столько воздастся им огорчений и горестей великих. Будет голод, смерть и плач и скрежет зубовный, и земля сгорит огнём, ибо силён господь, судящий всех, и восплачут и возрыдают цари земные, блудники и роскошники, праведники же возвеселятся…

— Всё это чепуха на постном масле, — перебил Сухаря Николай. — Побыл бы в окопах — и ты бы разуверился. Всякие у нас были, и вроде тебя такие, и с иконками, и с молитвенниками. Начнёт немец из пушек бахать, а они прижмутся друг к дружке и станут такое, как ты сейчас, молоть. А в это время снаряд бах! И нет ваших; куда куски, куда милостинки. Или такое дело: в газетах пропечатали рекламу про видение богородицы в Августовских лесах. А у нас говорят, что это по науке лучами осветили, чтоб туману в глаза напустить. Деритесь, мол, солдаты, на тот свет богородица вас приберёт.

— Вот так ка-ва-лер! Ха-ха-ха! — весело загоготал Турка. — Вот так опора царя-батюшки! Молодец, Николай!..

— Чего ты зубы скалишь? — недовольный Сухарь поёжился, озноб пробежал у него под дублёным полушубком. — Плакать надо, коли такое солдаты говорят.

Все приумолкли. Было слышно, как потрескивала лучина и как за заборкой на кровати храпела Фрося — прозябшая и усталая обряжуха. Из-под полатей донёсся тяжелый вздох сидевшего позади всех слепого Пимена:

— Ох, и времена настают, ох, и дожил я! Дайте и я скажу слово…

Пимен привстал на колени — показалось неловко, — присел на запятки стоптанных валенок и начал свою незамысловатую речь:

— Кажись, мужики, старее меня по всей волости никого не найдёте. При внуке матушки Катерины, при Олександре первом, рождён, в одна тысяча восемьсот, не то в восемнадцатом, не то в шешнадцатом, в этих которых-то годах. Жил при Миколае первом; в севастопольскую кампанью на Малаховом кургане тоже хлебнул из чаши страдания. Мы били, и нас били. При Олександре втором, тово году, когда барина Межакова в Никольском мужик из кремнёвого ружья хлопнул наповал, я по чистой домой вернулся.

— Мне в ту пору было годов восемь, чуть-чуть помню, — вставил Михайла.

— Ну вот, и ты помнишь, а я и подавно. Потом этово царя в Питере, слышим, бомбой разорвало, — продолжал вспоминать Пимен, — и сел на престол отец нынешнего царя. При нём я слепнуть начал, а по патретам помню — матёрый такой, краснорожий государище. При нём войны не было, а мало что-то посидел он на царстве, скоро скопытился. А теперь вот Миколай второй, нету ему счастья. Япошка бил, немец бьёт. Кажись, ребята, переживу я и пятого царя; худо что-то воюет. Изменщиков, не иначе, подле себя насадил. Я не Сухарь, не предсказатель какой, одначе понимаю дело так: если царь провоевался, то ему каюк. Библиям я не верю, — закончил Пимен, — этим вракам тысяча годов с гаком, а никогда и ничего по библии не сбывается, а всё идёт своим чередом.

Сухарь подскочил на месте, фыркнул и, показывая пальцем на Пимена, грубо сказал:

— Вот от чего люди слепнут! От своего неверия слепнут…

Пимен ему на это спокойно ответил:

— Я и слепой и на том свете меня с фонарями ищут, а всё-таки, Сухарь, мне ещё придётся за твоим гробом итти! Переживу…

Тут все одобрительно засмеялись, а Вася Сухарь спорить со стариком не стал.

…Заполночь разошлись мужики по своим избам. Николай Копыто раскинул на лавке шинель и, не разуваясь, лёг. Спал он как гость дольше всех. Фрося носилась по избе с вёдрами, стараясь не стучать, чтобы не разбудить солдата, проливавшего кровь на войне. Ей очень хотелось видеть вот таким героем, с крестиком, своего Еньку. То-то было бы тогда весело и радостно у неё на душе!.. Но где он? Не случилось ли чего с ним? Последнее письмо было от него полгода тому назад; писал, что отправляют на Карпаты, и с той поры ни слова. Клавдя копошилась в кутке около печи, месила в квашне тесто. Она надумала сегодня накормить Николая яшниками с творогом и сметаной. Кто его бездомного и безродного накормит?.. А Копыто спал и во сне чему-то улыбался. Шинель с него съехала на пол, и никто не догадается поднять её и накинуть на спящего гостя. Михайла, по обыкновению, сидел в углу под образами. Ему бы надо гвоздями прибивать у сапог подошвы, но, чтобы не тревожить гостя, нашёл себе другое, более тихое дело — сучил дратву и вырезал из берёсты задники.

Терёша ранним утром по насту был послан в соседнюю деревушку Копылово, где крюковщики-посадчики изготовляли для Михайлы кожаные вытяжки. Домой он подоспел к горячим пирогам, к морковному чаю. Копыто сидел за столом посредине, а не как прежде, не прятался за самовар, и пил чай, держа блюдце на растопыренных пальцах. Во время чаепития Терёша посматривал на Николая с затаённой усмешкой, ёрзал на месте и, казалось, хотел что-то ему поведать, но стеснялся. Копыто заметил это:

— Ты чего, Терёшка, вертишься, будто у тебя мышонок