Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

Слова у Додона не расходится с делом. В воскресный день он берёт сырое полено и сапожным ножом вырезает подарки Терёше. Голубь получается прекрасный, хвост распущен веером, крылья расправлены, и если его выкрасить в голубиный цвет, то не отличить от настоящего. Он висит на ниточке под потолком и крутится то в одну, то в другую сторону. Соседи приходят нарочно смотреть и хвалят.

Скоро по всей Попихе не было ни одной избы, где бы не кружились под потолком Додоновы голуби. Потом он делает букеты из разноцветной бумаги. Цветы в его руках вырастают, как живые. Приходят девчата, заказывают наделать цветов для украшения подоконников в горницах. За это украдкой от родителей они несут Афоне яйца, сметану и пареную бруснику. Додон не скуп и тем, что перепадает ему, делится с Терёшей.

…Однажды, засидевшись заполночь, Терёша усталый, зажмурясь, часто зевал. Михайла, чтобы отучить его от дремоты и развеселить Афоню, схватил дегтярную мазницу и ловко провёл Терёше по губам. На глазах у того показались скупые слезинки. Додона хозяйская выходка ничуть не рассмешила. Он сердито вырвал из рук Михайлы мазницу и сказал твёрдо и угрожающе:

— Михайло! — и больше ни слова.

Достаточно того, как это было сказано и какой свирепый взгляд Афони скользнул по лицу хозяина. Додон тяжело вздохнул, будто гнев из себя выдавил, и, обратясь к Терёше, проговорил ласково:

— Ты, парень, выполощи рот и ступай ложись спать, — да, да, ложись, а твоё дело я за тебя доделаю.

У Михайлы язык присох. Супротив Додона не вымолвил ни слова. А Терёша постоял с минуту в раздумье, выполоскал над лоханью рот и молча полез на полати.

Михайла почувствовал, что тут дело кончилось бы плохо, если бы он только попытался возразить Додону. Как ни хотелось спать Терёше, он ворочался с боку на бок и не мог заснуть; он думал о доброте Додона, вспоминал Копыта, Алексея Турку, который недолюбливал Михайлу и редко стал бывать у Чеботарёвых.

Иногда в мастерскую из другой комнаты, называемой горницей, выходила кривая Клавдя, садилась за расписную прялку и накручивала на веретено нитки для дратвы. И если в мастерской все сидели молча, Клавдя скучала, откладывала прялку в сторону, искала в шкафу давнишнее замусоленное письмо от Еньки и начинала его смачивать слезами, причитая:

Не убили бы тебя люты вороги

Да на чужой дальней сторонушке…

— Тётка! Да ведь у тебя не письмо в руке, а оброчная книжка и квитанции страховые, — заметил ей однажды Терёша.

Оборвала причет Клавдя, смотрит: верно Терёша говорит, не доглядела, не над той грамоткой плакала.

А Додон, улыбаясь, советует:

— Вот она, неучёность-то, что делает! Давай, хозяюшка, слезам обратный ход, припевай:

Сколько горьких слёз да зря потрачено

Да на оброчную книжку наполивано…

Высохнут у Клавди напрасные слёзы, соберётся с мыслями и начнёт приставать к брату:

— Братец Михайло, каменное у тебя сердце.

— Почему, Клавдя?

— Да хоть бы догадался заставить Терёшку письмо Енюшке написать.

— Куда писать? От Енюшки ни слуху, ни духу.

— Давай, благословясь, ещё разок напишем по старому адресу. Ох, воюет он там, Енюшка, бедненький, воюет!

Михайла подсовывает Терёше лист курительной бумаги.

— На-ко, парень, пиши.

Как всегда, первым начинал диктовать письмо Михайла.

— Пиши:

«Милому, дорогому сыну Евгению свет Михайловичу от родителя вашего Михайла Олександровича нижайший поклон от бела лица до сырой земли. И шлёт он своё родительское благословение, навеки нерушимое, которое и на огне не горит и на воде не тонет. И ещё низко кланяется…».

Михайла делает паузу, а Клавдя, тут как тут, продолжает:

— «Кланяется тётушка твоя Клавдея Олександровна, та самая, что выносила тебя, Енюшка, сызмальства на своих-то рученьках мозолистых…».

Перебивая Клавдю, вмешивалась Фрося:

— После свёкра-то мне бы следовало поклон держать, я не какая-нибудь тётка, а жена богоданная!..

Клавдя сердито огрызается:

— А надо, так пиши сама наособицу. Много ли жила-то, а уж и завладела, хороша тоже!

Фрося, обиженная, убегает за простенок. Михайла ворчит на обеих:

— Бабы, так бабы и есть, дуры! Да кланяйтесь обе зараз в одну строку.

Когда с поклонами близких родственников покончено, Клавдя говорит:

— «И ещё, опричь домочадцев твоих, кланяются тесть твой Финагеныч и тёща твоя Марья. Тесть по-прежнему сидит на должности старосты и от старшины медаль получил за рубль девяносто, а тёщу твою трясёт какая-то боль дни и ночи так, что не может блюдечка с чаем в руках держать и поят её из вторых рук. И ещё кланяется твой шурин Колька Рубец…».

Но тут из горницы выскакивает Фрося и поправляет Клавдю и Терёшу:

— Какой он Рубец? Зачем так писать? Пишите: «кланяется Николай-шуринок», а не какой не Рубец! (Брату Фроси дано было прозвище за то, что его лягнула кобыла и на щеке его остался длинный рубец).

— «Ещё поклон от свата Асафа из деревни Ковалёва», — продолжает Клавдя.

Михайла протестует:

— Хватит! От Асафки не надо. Мы с ним на прошлой неделе на базаре погорячились. Мерзавец! Второй год долг не отдаёт.

Все трое долго думают, чего бы добавить после поклонов.

Терёша от безделья очинивает карандаш. Наконец Михайла снова говорит не спеша.

— «Сапоги, слава богу, вздорожали, по полусотне пара, сулят ещё дороже, денежки всегда есть, кожевенный товарец тоже. Хлебец в цене взыграл, ну, да нам до свежего хватит, и запасец имеем. Воротишься из солдат, думно — двоежитный дом сгрохать, после того мне и умирать можно. И ещё сообщаем: на твои именины зарезали овцу, ждём — скоро отелится бурая корова, а бычок подрос, на пасху заколем, своё мяско будет не так начётисто. Чуть так бы забыли тебе описать, дорогой наш Енюшка, об Афоне Додоне, я его подрядил шить сдельно, и прок от его есть… Приезжал тут Копыто и снова уехал на войну, он получил геройский крест, того и тебе все мы вкупе желаем от господа бога, доброго здоровия и в делах рук ваших скорого и счастливого успеха. А после того затем до свиданья…».

Адрес на старом, вывернутом на левую сторону конверте Терёша писал крупно, печатными буквами, с указанием: «Передать в собственные руки». На обратной стороне конверта по углам и посредине надписывал пять крестов.

И крещённое письмо разыскало Еньку. Через месяц пришёл от него ответ с приложением фотографической карточки. Енька снялся в бутафорском мундире, взятом напрокат у фотографа; два ряда частых белых пуговиц, ремень через плечо, на голове шапка с пером. Одной рукой Енька держится за рукоятку обнажённой