Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

Наших миленьких забрили,

Шантрапу оставили.

Война с каждым днём становилась чувствительней. Пустели в селе купеческие лавчонки. Смолкинский трактир «Париж» прекратил существование. Издалека привезли в село полный пароход беженцев-поляков, измождённых, слезоточивых, и поселили их в бывшем трактире. Верстах в двадцати от Устья-Кубинского, на Сухоне, появились пленные австрийцы. Робкие и покорные, они безропотно трудились за кусок хлеба, строили шлюз «Знаменитый». Люди из деревень ходили смотреть на пленных неприятелей и ничего неприятного в них не находили. Народ как народ, только говор их непонятен.

В эти дни в Попихе изменилось многое. Обеспокоенный Михайла поспешил женить Еньку. Невеста нашлась с богатым приданым — хромая дочь старосты Прянишникова Фрося. В следующую очередь призыва льготному Еньке надлежало итти в солдаты. Сумеет ли он откупиться взяткой и получить «белый билет» — неизвестно. Слухи ходили, что война затянется и «белобилетников» заметут в тыловое ополчение. Это всё же лучше, нежели окопы. Взяли на войну Енькина соседа Пашку Косарёва. Он получил расчёт у Никуличева на заводе, гулял, стоптал каблуки на пляске, а потом, когда пришёл срок, Пашка тронулся на сборный пункт. Мать провожала его со слезами, верный пёс Орлик ласково увивался около Пашкиных ног; отец, грустный, шёл рядом с сыном и не сводил с него глаз, чтобы наглядеться и навсегда запомнить его. Никогда он не чувствовал такой отцовской привязанности к сыну, как сегодня. Когда подходили к Усть-Кубинской пристани, Пашка спросил отца:

— Тятя, чего ты так голову повесил, хоть бы слово сказал…

И вымолвил тогда Пашкин отец Фёдор Косарёв горестно и искренне:

— Иду я, сынок, гляжу на тебя и думаю: сказали бы мне сейчас воинские начальники: «Вот что, Фёдор: мы твоего сына бракуем, а тебе за это отрубим правую руку напрочь». Так я бы им сказал: «Рубите!..».

Пашка печально усмехнулся:

— Пустяки, тятя. Всех не перебьют, будем живы, не умрём!..

У пристани на протоптанной лужайке Пашка под чью-то гармошку плясал и, посматривая на свою мать, утиравшую обильные слёзы, пел как бы ей в утешение:

Полно, маменька, тужить:

Не один пойду служить.

Служит Фомка, служит Влас —

Наберётся много нас!

Я, отчаянна головушка,

Нигде не пропаду.

Я читать, писать умею,

В офицеры попаду.

— Эх, попадёшь ли? — вздыхал отец.

Проводив сына, Фёдор Косарёв пришёл к Михайле и высказал обиду:

— Мой-то на год моложе твоего Еньки, а взяли ведь… И твой, дай бог, не насидит, доберутся.

— Знаю, что доберутся, — сухо ответил Михайла. — У меня сын, как репка, без единой царапинки. Попадёт под меру — и готов…

Енька в эти дни переживал какое-то неведомое ему до сих пор чувство: то он, любуясь на свою молодуху, радовался семейному счастью, то думал о войне и что Фрося скоро будет солдаткой и, возможно, вдовой. Енька худел и часто говорил, что ему не миновать чужедальней стороны.

Вот и сейчас, когда Фёдор Косарёв пришёл к Чеботарёвым поделиться своим горем, Енька не замедлил его грубо одёрнуть:

— Что ты со своим Пашкой носишься! Он у тебя и дома-то не жил, всё на Никуличева работал. Тебе и отвыкать просто. А вот каково моему отцу будет? Тётке Клавде?

Фёдор Косарёв дымил махоркой и лениво отмахивался:

— Оно, конечно, всякому своё и немытое бело кажется. И ты не в сорочке родился, на войне пуля не разберёт…

— Чирей бы тебе на язык! — ворчала из-за заборки Клавдя. — Чего ты нашему Енюшке предсказываешь!

— Я так, к слову. Я никому худа не хочу, — оправдывался Фёдор.

— Не тужи, сынок, — успокаивал Михайла Еньку, — родительским благословением обнесу. Молиться за тебя станем. Бог сохранит. Лучше подумай-ка о том, как бы без тебя тут Фрося мне внучка родила, веселей чтобы мне, старику, было.

— За этим дело не станет, — ухмылялся Енька, лениво переворачивая в руках недошитый сапог. И, показывая грязным пальцем на Терёшу, говорил: — Вот кому счастье-то! Семь лет расти до солдатчины, а семь-то годов всяко не провоюют.

Но Терёше как раз это не казалось счастьем. Возбуждённый событиями, читая каждый день у Турки «Газету-копейку», он думал, как бы ему успеть подрасти, пока не кончилась война, а там поступить добровольцем и отличиться. Но ему ещё только тринадцать лет.

Дошла очередь и до Еньки. Из Попихи забрили тогда двух: Еньку и Кольку Копыта. Последний за всю свою жизнь впервые услышал в приёмной свою фамилию:

— Копытин Николай Осипов — годен в кавалерию!..

— Чеботарёв Евгений Михайлов — годен в нестроевую.

Оба новобранца встретили свою солдатскую судьбину по-разному.

Енька был доволен, что его зачислили в нестроевую, и теперь, надо полагать, бог его сохранит. Когда он сел в телегу и обнял Фросю, Михайла обернулся к нему и таинственно поведал:

— Ты не думай, сынок, это не зря: твоя «нестроевая» мне в сто рублей обошлась. Главному дохтуру сунул. Да тесть твой словцо заложил…

— Спасибо, тятя…

В попутных деревнях знакомые спрашивали:

— Как дела, Евгений Михайлович?

Енька с чрезмерно напущенною грустью молча снимал картуз и показывал бритую синеватую голову.

— На три дня домой отпустили только!.. — отвечал он грустно.

XXIII

Колька Копыто вышел из приёмной точно заколдованный. Он долго стоял на лестнице и, опираясь на перила, таращил мутные глаза на серые облака, похожие на рваные паруса с голубыми заплатами. Потом, когда проглянуло солнце, Копыто улыбнулся и проговорил:

— Спасибо тебе, царь-батюшка, чтоб тебе подавиться… Оторвал ты меня от коровьего хвоста…

Пятнадцать лет Копыто пас небольшое попихинское коровье стадо, дальше своей волости он никуда не выглядывал и не думал о такой напасти, как война. Вечером он возвратился из села в Попиху — и прямо к Турке.

Тот сочувственно покачал головой:

— Не завидую тебе, Копыто, не завидую. И не заметишь, как пропадёшь из-за генеральской измены не за нюх табаку. Жаль, что ты в острог не попал: там бы сохранней было для здоровья и жизни. Либо в монастырь, как Осокин. Монахов в солдаты не берут. Ну, что ж, воюй, да гляди в оба.

Собирали деревню, подсчитывали, сколько Копыту заплатить, сколько недоплатить и кто его теперь заменит.

Исполнять Копытову должность Михайла охотно уступил односельчанам Терёшу. До осени оставалось немного времени, а пасти кому-то надо. Тем более, для опекуна это выгодно: кормёжка Терёше от всех, как гостю. У кого одна корова, у того Терёша будет день на харчах, у кого две — там два дня отъедаться и обносками пользоваться также подённо и покоровно.

Михайла сказал об этом Терёше. Тот