Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

Посмотрев на часы, Иван Алексеевич колокольчиком объявил о перерыве. В следующий урок стал заниматься разбором ученических «произведений». У большинства ребят они были только начаты и не закончены, у некоторых изложения были закончены, но учителю они показались, настолько скудны, что он не стал в них разбираться.

«Сочинение» Терёши Чеботарёва было многословное и написано опрятно.

— Ну-ка, прочти, что ты такое придумал, — предложил учитель Терёше, возвращая ему тетрадку с исписанными страницами.

Терёша встал, одёрнул на себе выцветшую, закропанную Клавдей рубашонку, вытер рукавом под носом и начал читать:

— «Собственное сочинение из моей жизни.

…Жизнь моя не как у других соседских ребят, — читал Терёша, — безотецкая, безматеринская. Опекун Михайла и Енька, его сын, считают меня хуже последнего телёнка. За телёнком ухаживают и не ругают, а и ругают — так он не поймёт. А мне скажут, что я лишний рот, — у меня от таких слов нутро воротит и хлеб в рот не лезет. Скуп и жаден опекун. У соседских ребят обновки, рубашки, штанишки, сапоги, — у меня ничего хорошего, всё в заплатах. Опекун говорит: «Подрастёшь — сам заведёшь, а сейчас на тебе как на огне горит, ничего не надо». Всё же сдобрился и купил мне в это лето соломенную шляпу за восемь копеек и штанишки за рубль. Сказал: «На, носи да береги — бережёное и бог бережёт». Это верно. Если не беречь, то бог не сбережёт. Вон у нас в деревне случай был: Вася Сухарь худо берёг маслодельню у богача Прянишникова, кто-то поджёг её, и бог не спас… Радовался я шляпе и новым штанишкам. Штанов я до нынешнего лета не нашивал, всё в синих портках ходил. А тут вдруг штаны с карманами… Тётка Клаша велела за штаны в ноги поклониться опекуну, а мне что, не тяжело, сразу — бух в ноги. И ему любо. И мне хорошо… Есть у нас в деревне бык бодастый, небольшой бычок, но если рогами хватит, то Турка — и тот на ногах не устоит. Рассердился этот бык и кинулся однажды за мной, я от него да на изгородь. Соломенную шляпу с меня ветер возьми да и сдунь, да и покатил быку навстречу. Бык наступил ногой на шляпу, забрал полшляпы в рот и дёрнул. У меня слеза прошибла: вот те раз, думаю, что мне от дяди будет?.. От дяди мне ничего не было. Не повезло мне и со штанами. Хранил я их, с места на место прятал подальше, чтоб не потерялись. С пивного праздника Фролова дня я был в похмелье. Меня угостил пивом своей варки Турка — моего покойного отца приятель. Спрятал я тогда свои штаны перед сном, а куда? Проснулся — нигде не найду. Две недели искал штаны — нет нигде. Стала как-то тётка Клавдя перебирать головицу и всякую костерю да высевки в чане. Там и нашла вместо моих штанов одни тряпки, мышачьи и крысьи огрызки. Тут я и вспомнил, как зарывал туда свои штанишки, и распростился с ними. Енька вроде сжалился и говорит мне: «Я тебе заработок знаю, можешь на штаны заработать». — «Какой?» — спрашиваю. — «А вот босой по снегу сбегай в Боровиково — пятачок дам… Пятачок по пятачку, так на штаны себе и заработаешь». А я говорю: «Ты постарше меня, а не делу учишь, хочешь, чтоб я простудился и сдох, чтоб лишнего рта не было? Босиком не пойду, хитёр ты больно. Шутка ли — взад-вперёд две версты босому по снегу. Зимогоры — те могут. Они толстопятые. А я не пойду». А штанов у меня нет и нет. И вот хожу опять в тех же синих портках. Иногда морозно. Холодно итти, коленки мёрзнут. Из дому гонят в школу. Я ухожу на замерзание. Бывает, что в школу не иду и дома не сижу. Приверну в баню и там отсижусь. В бане я отпыхтел стекло, и мне там стало светло читать то, что читают ребята на уроке…».

Школьники внимательно слушали рассказ Терёши, некоторые усмехались. А Колька Травничек выкрикнул из угла:

— Ты бы, Терёшка, описал ещё, как тебя Прянишников крапивой отхлестал!..

— Это на другой раз, — не обижаясь, отозвался Терёша.

— Да, ну и ну! — промычал учитель, перебирая пальцами по столешнице. — Сочиненьице такое, хоть в вологодскую газету «Эхо» посылай. Нужда, нужда, нужда! А парнишка толковый. Менухов! Ну-ка, где моя записка к опекуну? Дай-ка сюда, я раздумал её посылать.

Серёжка Менухов встал за партой. Он сидел рядом с Терёшей, вместе с ним украдкой прочёл записку и уже успел порвать её, а обрывки засунуть себе в валенок.

Менухов стоял перед учителем красный, шевелил губами, подбирая подходящие слова для ответа и не находя их.

— Ну, ладно, — догадался Иван Алексеевич и, махнув рукой, сказал: — Записка ни к чему, порвите. А ты, Чеботарёв, зайди ко мне после уроков…

Когда все ребята с шумом разбежались по разным сторонам, Серёжка не спешил домой, ждал на улице Терёшу. Тот весело бежал, придерживая сбоку холщовую сумку с книгами.

— Ну, что? — спросил, любопытствуя, Менухов.

— Ничего, знаешь — помалкивай, рубль на штаны мне дал и просил не хвастать.

— Сказал ему спасибо-то?

— Сказал.

— Ну, и хорошо. А Травничка надо бы поколотить: чего он на уроке суётся!

— Пусть, невелика беда…

XXI

Тянулась серенькая, однообразная деревенская жизнь. Незаметно подошла масленая неделя, сытая и весёлая. В каждой избе овсяные блины с постным и коровьим маслом. Со вторника у всех начинались игрища, катанья с гор, катанья на лошадях. В среду пировали во-всю, в четверг — ещё шире, в пятницу отгащивали, в субботу справляли весёлые посиделки с песнями и пляской без устали. В воскресенье провожали масленицу: ребята и девки собирали в деревнях негодное барахлишко, ломаные кадушки, пестёрки, бочки, солому, на чунках-салазках свозили за деревню, складывали в большой костёр и в сумерки жгли «масленицу», хороводом ходили вокруг, протаптывали снег до самой земли, пели протяжные, заунывные песни. И когда прогорал дотла костёр, нехотя расходились по избам, перебрасываясь на ходу поговорками:

— Эх, масленица-объедуха, деньгам прибируха, не дала ты вдосталь на горах покататься, да блинами объедаться…

— Прощай, прощай, гулява-масленица, здравствуй, великий пост — от редьки хвост, пареная репа — брюху не закрепа…

С чистого понедельника до пасхи ни молочного, ни мясного есть не полагалось даже детям. Постились, ели редьку, капусту с квасом, грибы сушёные и солёные, репу и брюкву пареную и пекли постные картофельные рогульки на тонких ржаных соченьках.

Вместе с великим постом приходили солнечные дни. В каждую пятницу к вечерне на колокольный звон тянулись в Устье-Кубинское