Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

где была маслодельня, подъехал на дрожках Прянишников. Гарью резнуло ему ноздри. Богач высморкался, достал из потайного кармана записную книжку и, чёркая карандашом, стал подсчитывать.

«Завод работал пятнадцать лет без ремонта, выстроен за семьсот рублей. Сепаратор стоил двести с доставкой, итого девятьсот рублей. Страхован завод в обществе «Россия» тысячу двести рублей, да в обществе «Саламандра» одновременно страхован в тысячу рублей. Убытка не будет!» — подумал Прянишников и, весело присвистнув на лошадь, помчался в село известить страховых агентов о постигшем его «несчастье».

«А всё-таки отчего же случился пожар?» — думал Прянишников, потряхиваясь на дрожках.

Теряясь в догадках, об этом же думали многие и в Попихе.

Терёша возвращался из леса домой. Скоро он увидел прогалины лугов, поля, за полями — деревни.

Показалась Попиха. Над пепелищем маслодельни Прянишникова курился дымок. Целый угол деревни точно провалился сквозь землю. На месте Терёшиной, оставшейся после умерших родителей избы — чёрное, чуть дымящееся пятно; рядом развороченный сруб колодца, а над колодцем судорожно согнулась опалённая рябина. Из пепелищ погорельцы вытаскивали кочергами обгорелые железины: петли, скобы, ухваты — всё, что может пригодиться в хозяйстве.

Михайла отделался от пожара испугом. Клавдя, по случаю избавления от большой беды, уговаривала брата купить небольшую икону и пожертвовать в приходскую церковь. Турка по справедливости настаивал, чтобы Михайла не тратил деньги на икону, а купил бы два ведра водки и угостил тюляфтинских мужиков, во-время подоспевших с пожарной машиной…

Терёша переступил опекунский порог. Грузно поставил скрипучую корзину с грибами на пол, с ягодами — на стол и, горестно-молчаливый, сел на лавку.

Клавдя кинулась к нему со слезами на глазах, обняла за шею и заголосила:

Ой ты, дитятко разнесчастное,

Бесталанное уродилося!

Во младенчестве отец с матерью

Сиротинкою тя оставили.

Погляди-ко ты, что случилося, —

Вместо хатины — головешечки.

Поклонись челом ты, Терёшенька,

Свому дядюшке до сырой земли,

Попроси ты его, благодетеля,

Не забыть тебя, сиротинушку,

Горе-горькую, разнесчастную…

У Терёши выступили слезы. И, не дожидаясь конца Клавдину пропеванию, Терёша склоня голову, подошёл к опекуну и поклонился ему в ноги. Михайла, довольный покорностью племянника, слегка приподнял его и проговорил рассудительно:

— Ну-ну, не надо, зачем так! Не плачь, не вой. Живи да слушай меня. Подрастёшь, работником у меня будешь, а там, кто знает, может быть, пособлю тебе избёнку огоревать. Длинна ещё твоя песня…

Лето было в разгаре. Ведряная погода манила ребят отлучаться из Попихи подальше и надольше. Кажется, в окрестностях не было таких мест и закоулков, где бы не ступала их нога. И куда только они не бегали? Поля, поскотины, пустоши, пожни, берега Лебзовки — всё выбродили, выползали вдоль-поперёк. Только не было Терёши с ребятами. Скупой опекун не оставлял его без дела. А когда не находилось Терёше работы, Михайла посылал его на Кубину, на Сигайму, в становища — работать у лахмокурских рыбаков.

Деревня Лахмокурье, длинная, в два посада, расползлась по соседству с Устьем-Кубинским вдоль реки. Полтысячи лет тому назад здесь была Лахта — пристанище новгородских ушкуйников. Потом Лахта стала называться Лахмокурьем. Сыновья, внуки, правнуки, праправнуки ушкуйников стали здесь оседлыми рыбаками. Они имели свои рыбные угодья, а порой, не боясь греха, закидывали сети в монастырские воды и уводили в Вологду карбасы, переполненные нельмой и сигами.

В народе лахмокурские рыбаки были в почёте. Про них даже песенку распевали в окрестных деревнях:

Рыболовы наголо

Лахмокуры мужики.

Перву тоню заметали —

Им три мерина попали.

Втору тоню заметали —

Им кобыла с жеребцом.

Третью тоню заметали —

Леший с дьяволом попали…

Это была шутка, и ходила она в народе с тех давних пор, когда в здешние места были высланы из Москвы злоязыкие шуты и скоморохи. Отцы, деды, прадеды умирали, а живучие песни и прибаутки бережно проносились через столетия.

Лахмокурские рыбаки ловили рыбу артелью. Весь улов в конце рабочего дня раскладывали в кучи и делили без обиды поровну. И вот к ним, в рыбацкую артель, Иногда Михайла и посылал Терёшу.

Рыбная ловля его ничуть не тяготила. Добрые лахмокуры не обременяли малыша непосильной работой. Они заставляли его подгонять карбас от одной тони к другой и не пускать близко к улову нахальных чаек. А это было очень занимательно и нетрудно. Кормили его досыта. В субботу давали расчёт за неделю, не деньгами, а рыбой, и ровно столько, сколько Терёша мог унести от Лахмокурья до Попихи.

Дома Михайла прикидывал корзину на безмене и с досадой говорил:

— Эко дело-то: тянет только пуд с фунтом. Мало ещё силёнки у парня. Ну, и то ладно, не зря хлеб ест…

XX

…У распахнутого окошка за верстаком Михайла лижет кожаную подошву и старательно лощит её яблоневой свайкой. О чём-то он вдруг вспомнил и, отложив сапог в угол на лавку, где в беспорядке лежат разбросанные кожаные лоскутья, печально задумывается. А думает Михайла о собственной жизни, о грехах своих и о том, как бы узнать, когда к нему явится смерть, и как бы успеть до её прихода во всём богу покаяться. Енька, не мешая отцу размышлять, молча тачает голенища, а Терёша учится всучивать щетину в дратву и, помалкивая, исподтишка наблюдает за своим задумчивым опекуном. Поворотясь широкой костлявой спиной к домочадцам, Михайла зажигает лампаду и молится. Голубой огонёк лампадки скупо озаряет тёмный лик спасителя в сусальном окладе.

Вчера Михайла украл у Васи Сухаря пять суслонов ржи, сегодня он замаливает этот тяжкий грех, умиляясь на всевидящего и всепрощающего бога. Михайла часто мигает, а толстые посиневшие губы шепчут самодельную молитву:

— Господи, прости прегрешения моя, научи любить ближнего своего, яко самого себя…

Терёше становилось с каждым днём всё скучней и скучней. В затхлой мастерской у Михайлы не то, что у лахмокурских рыбаков на озере, куда его опекун перестал отпускать, так как часто толика заработанной рыбы перепадала Копыту с подпасками, а иногда и Турке.

Михайла воровал у соседей осторожно и понемногу: то перепашет полосу, то перекосит кулигу, то копну сена прихватит у соседа и по ошибке в свой сарай сложит, то чужих дровишек привезёт к дому, — а слова покаяния у него всё одни и те же.

Клавде иногда доставала с полки потрёпанные «Четьи минеи» и заставляла Терёшу читать вслух жития святых. Во время чтения Терёша сразу забывался и, думая совершенно о другом, путался, читал сбивчиво и непонятно. Клавдя перебивала его