Формула смерти - Лесли Горвиц

— А если бы убили твоего брата, Гейл?

Он знал, что сделал ей больно, увидев, как она вспыхнула и в глазах блеснул гнев. Он все-таки ушел, не оглядываясь, хотя слышал, что она сказала что-то ему вслед. Ему хотелось сделать ей больно, всем больно, включая себя самого.

Только оказавшись на улице, он понял, что Гейл очень хорошо знала, как чувствуешь себя, потеряв близкого человека. Разве не она потеряла мужа?

Он хотел было вернуться и попросить у нее прощения, но понадеялся, что она кинется ему вдогонку. Она так и не появилась, и Майкл, послав всех и вся к чертовой матери, решил помириться с ней позже.

Фил Кинцер вышел из операционной радостно возбужденным, будто несколько часов, проведенных им со скальпелем в руке, возымели на него больший тонизирующий эффект, чем купание в бассейне.

— Итак, вы друг Гейл, — сказал он, многозначительно взглянув на Майкла.

— Человек, которого вы оперировали прошлой ночью, тоже был моим другом.

— Прошлой ночью я оперировал пятерых человек. Двоих граждан и троих НКД.

— НКД?

— Недочеловеческие куски дерьма, — без тени юмора расшифровал Кинцер. — Здесь их у нас предостаточно.

«Интересно, под какую категорию подпадает Амброзетти?» — подумал Майкл, но спрашивать об этом не стал.

— Как зовут твоего парня?

— Ник Амброзетти.

— Ага, помню. Огнестрельные раны. Мы отправили его в палату. Так, и что он?

Майкл только сейчас понял, что никто не удосужился сообщить Филу Кинцеру, что сталось с его пациентом.

— Умер. Сегодня утром.

Кинцер поджал губы:

— Умер? Как, черт побери, это случилось?

— Не знаю. Мне ведь сообщили, что операция прошла успешно.

— Так оно и было, черт бы их всех побрал! — возмутился он. — Кто его лечащий врач?

— Я думал, что вы.

— Нет, не я. Я только вынул из него пули. Как только его вывезли из операционной, он перестал быть моим пациентом. Я узнаю, кого назначили его лечащим врачом. Сейчас же позвоню. Подождите меня здесь.

Кинцер вернулся через пару минут:

— Вы правы, ваш друг действительно сыграл в ящик.

— Вы узнали, отчего он умер?

— У тех, кто лечил его, закончилось время дежурства. Никого нет.

— А что записано в его больничной карточке?

— Сейчас получить ее никак невозможно. Лучше всего спросить о причине смерти Амброзетти его лечащего врача. Уж он-то знает, что произошло!

— Вы узнали его имя?

— Узнал. Он из другой больницы. Может быть, он был личным врачом вашего друга?

Кинцер достал ручку, черкнул несколько слов на бланке рецепта и передал его Майклу.

— Его зовут Эд Шэннон. Это имя вам что-нибудь говорит?

Глава 28

— Наверное, ты думаешь, что собственность поделят пополам? По справедливости так оно и должно быть! Но дудки! Она захапает все! Что за дерьмовая жизнь! Что за дерьмовая страна! — Томми Кристофер смотрел на бармена пьяными глазами, ища у него сочувствия.

Бармен, чье имя Томми забыл, пожал плечами:

— Развод — всегда дело убыточное. Доход имеют только адвокаты.

Томми заказал еще одну рюмку бурбона с колой. Он уже давно потерял им счет, но это не имело значения. Самое главное, что в этом салуне, название которого тоже вылетело у него из головы, ему наливали. Во все другие бары Гринич Вилидж он был уже не вхож, успев накуролесить в каждом. Он напивался допьяна, шумел, задирался, в общем, вел себя совершенно невыносимо. Только здешний бармен пока его терпел, потому что Томми давал ему щедрые чаевые.

Все в Вилидже знали Томми Кристофера. А это самое главное. Все они слыхали его песню: «Как только ты уйдешь, мне станет хорошо. До свидания, бэби, и прощай». Это была мелодичная, незабойная песенка, текст которой, как ему казалось, получился лиричным и проникновенным. Было время, когда нельзя было включить «Топ-40»[9], чтобы не услышать «До свидания и прощай». Ее исполняли Мерв Гриффин и Джонни Карсон.

Томми стал знаменитым. Ни одна из его песен, написанных позже, не могла сравниться с этой по популярности. Он никак не мог понять, почему ему не удавалось сделать еще один хит, но даже сейчас, двадцать лет спустя, люди помнили «До свидания и прощай».

На гребне мимолетного успеха он нажил кучу денег, квартиру на Манхэттене, дом в Малибу, двух жен и троих дочерей. Когда он уладит свои семейные дела, он попробует себя на каком-нибудь новом поприще. Но сейчас он пил. Впрочем, пил он с конца шестидесятых. Пагубное пристрастие отразилось на его внешности. Он стал толстым, черты его лица расплылись, и Томми начал подумывать, не отпустить ли ему бороду.

Он не видел этой женщины, пока она не оседлала стул рядом с ним. Когда он повернулся, чтобы рассмотреть ее, она улыбнулась, и это показалось ему интересным.

У нее были черные цыганские глаза, длинные, блестящие, черные волосы и великолепное тело, едва прикрытое черным платьем, достаточно скромным спереди и оставлявшим открытыми всю спину и половину того, что находится ниже. Чертовски забавно!

— Я Томми Кристофер, — сказал он, не сомневаясь, что она слышала о нем. Но его постигло разочарование — имя его прозвучало для нее пустым звуком.

— Привет, Томми. Меня зовут Дана Форест. — Она говорила с едва заметным европейским акцентом, что показалось Кристоферу очень милым.

Она протянула руку, и он наклонился, чтобы поцеловать ее.

— У тебя прекрасная улыбка, детка. Позволь мне тебя угостить.

— Белое вино, пожалуйста.

Он принялся рассказывать ей о своих бракоразводных проблемах. Ни о чем другом он говорить не мог.

— Как тебе нравится? Я содержал эту женщину в течение девяти лет, а теперь она возымела право на мой дом и половину дохода от моей издательской компании. К тому же дети остаются с ней. То, что она делает, — преступление.

Дана слушала его молча, время от времени одаривая сочувствующей улыбкой.

— Похоже, что у тебя водятся деньжата, — сказала она наконец.

— Еще как водятся. У меня их куры не клюют. Ты слыхала песенку «До свидания и прощай»? — он попытался напеть сухим дребезжащим голосом собственное сочинение двадцатилетней давности: «Когда я проснулся на следующее утро, я понял, что такой ночи, какая была у нас с тобой, больше уже не будет».

Он взглянул на нее вопросительно — не может быть, чтобы она не слыхала этой мелодии.

Дана только улыбнулась ему:

— Мне жаль, но в мое время таких песен не пели.

— Дерьмовая жизнь! Неужели я кажусь тебе стариком? Для тебя я, наверное, древний динозавр. Не бойся сказать правду.

Она протянула руку и коснулась его запястья.

— Никакой ты не динозавр, Томми. Мне очень интересно. Расскажи еще что-нибудь.

Томми Кристофер не заставил себя упрашивать и принялся рассказывать ей про все тот же развод, не забывая время от времени заказывать спиртное. Для себя и для нее. Как видно, она любила выпить и чем больше пила, тем больше очаровывала Томми Кристофера. На ее лице появился румянец, глаза блестели. О Господи, как она хороша! — думал Томми. Так или иначе, сегодня он должен залезть к ней в трусы!

Наконец он догадался спросить ее, чем она зарабатывает на жизнь.

— Ты модель? Ты выглядишь как модель.

— Можешь считать меня в некотором смысле моделью, Томми, — такой уклончивый ответ разозлил Кристофера.

— Я задал тебе вопрос. Отвечай, чем ты занимаешься в этой жизни?

— Ну хорошо, Томми. Да, я нечто вроде модели. Сейчас я — актриса, и не надо на меня наскакивать!

— Ладно, ладно. Я тебе верю. Как модель, ты достаточно презентабельна. Знаешь, у меня много друзей: фотографов, продюсеров, режиссеров. Если хочешь…

— Может быть. Послушай, Томми, почему бы нам не выбраться отсюда?

— Конечно, конечно. Сколько можно тут торчать? Я знаю одно местечко…

Если говорить по правде, кроме своей квартиры, вести ее Томми Кристоферу было некуда, отовсюду его могли выгнать взашей. Но он совсем не был уверен в том, что ему хочется вести ее к себе домой.

— А если я предложу тебе одно местечко? — спросила она.

— Ну… Почему бы нет? Конечно. Это далеко?

— Пошли, сам увидишь.

Она подарила ему улыбку, от которой Томми совсем растаял.

В пьяном угаре он не замечал, как быстро пролетело время. Сейчас уже было два часа ночи. Не то чтобы его волновало время. Его-то у него было предостаточно!

Они поймали такси в западной части Гринич Вилиджа. Пока они ехали, он не оставлял попыток сунуть свой нос между ее грудей и залезть под платье. Она шутливо шлепала его по рукам и повторяла:

— Ну, Томми, не надо…

Они вышли из такси и пошли пешком. Это показалось Томми, как он ни был пьян, несколько необычным. Почему она отпустила такси так далеко от своего дома? Но он тут же упокоил себя тем, что люди могут позволить себе некоторые странности.