Даже для Зигги слишком дико - Сильвия Симмонс

Спайк попытался встать. Что-то не пускало его руки и ноги. Боже, неужели парализовало?.. Впрочем, нет. Руки немного шевелятся. Ноги тоже. Он чуть приподнял голову и повертел ею из стороны в сторону. Он лежал, совершенно голый, на столе. Его конечности были привязаны чем-то к чему-то. Спайк не успел решить, плохо это или хорошо. Потому что в вену на его руке вошла игла. И сразу стало на всё окончательно наплевать. Через какое-то время вторая игла вошла в его член. Этого, разумеется, он вообще не почувствовал. Зато член вдруг мгновенно ожил, быстро наполняясь кровью и поднимаясь всё выше и выше…

«У меня даже автографа его нет!» — неожиданно подумалось Минерве Смоллвуд во время обхода гериатрического отделения. Поправляя подушки и вынося судна, она продолжала вертеть в голове невеселые мысли. У нее вообще ничего от него нет. За всё то время, что они были знакомы, она его ни разу ни о чем не попросила. А сам он ничего ей не дарил. Если что и давал, то только поводы для ревности и ярости. Она уже давно сообразила, что Спайк так долго не посылал ее куда подальше окончательно по одной элементарной причине: как медсестра она имела более или менее простой доступ к наркотикам. Вторая причина, почему он ее не бросал, — она сама его не отпускала. Тут Минерва невольно улыбнулась. Так или иначе, ока долгое время была его музой. Другие приходили и уходили, а она оставалась.

За вычетом совсем безнадежных, которые смотрели в пустоту пустыми глазами, старики на кроватях замечали ее улыбку и улыбались в ответ. Правда, некоторые вполне нормальные пациенты решительно игнорировали ее и даже не отвечали на вопросы. Минерва давно заметила, что многие престарелые люди хитро пользуются своей глухотой: слышат только то, что их интересует, а остальное пропускают мимо ушей, живя в своем особом, изолированном мирке. Впрочем, разве не то же самое делают рок-звезды, имитируя преждевременный маразм? Хотя Спайк был таким всегда. И до того, как стал суперзвездой. Она знала его в начале карьеры, когда он еще откликался на имя Майк.

То, что ей ничего от Спайка не нужно и она никак не «доит» их отношения, было предметом ее тайной гордости. Друзья, прочитав в газете откровения очередной молоденькой любовницы Спайка, снова и снова повторяли Минерве: «Не будь дурой! Тебе есть что рассказать о нем. Зашибешь хорошие деньги. Можешь даже целую книгу написать — пусть все знают, что это за фрукт на самом деле!» В ответ она посмеивалась: мол, что было, то было и быльем поросло, нечего прошлое ворошить. Напиши она такую книгу, журналисты приставали бы к ней с одним и тем же вопросом: после стольких лет любит ли она Спайка по-прежнему или ненавидит его? Ее ответ их бы наверняка шокировал. Ее ответ звучал бы так: да я про него и не думаю. Это был бы почти искренний ответ. Она про него никогда не думала — почти никогда.

Минерва уже не помнила, когда конкретно он частично вернулся и вдруг стал героем ее мастурбативных фантазий. Это случилось в одну из бессонных ночей, когда она много-много часов ворочалась с боку на бок и сто раз перевернула горячую с обеих сторон подушку. После череды ночных дежурств ее биоритм нарушился окончательно, и она с ужасом думала, что вот скоро рассвет, снова загремят машины на улице, придут ремонтники с отбойными молотками, гречанка этажом ниже будет орать на своих детей, собирая их в школу… И рассвет наступал, гремели машины на улице, приходили ремонтники с отбойными молотками, и гречанка орала на своих детей. Однажды под окном остановилась машина, из которой неслась песня Спайка. И Спайк вдруг собственной персоной материализовался на потолке ее комнаты — словно на экране. Ее рука сама скользнула по животу вниз. И через минуту она уже спала как убитая. С тех пор Минерва просмотрела столько «фильмов» с участием Спайка, что могла каталогизировать их по типу сюжета. Ее воображение работало мощно и разнообразно, однако в этих фильмах не было ничего дикого, выходящего за пределы более или менее нормального. Что ж, она столько сделала для него, что наступил его черед хоть таким образом отблагодарить ее.

Возьми гипотетические журналисты ее за горло после выхода гипотетической книги, она бы могла, положа руку на сердце, поклясться, что у нее и в мыслях не было снова встретиться с реальным Спайком. Того, что был на потолке, ей вполне хватало. И когда мать Спайка умерла, Минерва послала его отцу открытку с соболезнованиями без всякой задней мысли. Просто она любила родителей Спайка, и они любили ее. Минерве было грустно сознавать, что телевидение напоследок попотчевало мать Спайка подробным описанием его гениталий и их работы из уст какой-то ссыкушки. Даже те из англичан, которых это нисколько не интересовало, знали миллион подробностей сексуальной жизни Спайка — они сами со всех сторон лезли им в уши и глаза.

И вдруг ее пригласили на похороны.

Раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте. Вас беспокоит Джим Матток, брат Спайка. Как поживаете? Прискорбно, что я вынужден звонить вам по такому мрачному поводу…

Они не общались уже много лет.

— Вам удобно сейчас разговаривать?

— Да, да, конечно. Мои соболезнования в связи с кончиной вашей матери.

— Вы знаете, отец вас помнит. И просит приехать на похороны — в четверг.

— Приехать? — В ее голосе была искренняя растерянность.

— Мама в последнее время часто повторяла папе, что вы были бы лучшей женой Майку. И ей очень досадно, что у вас не сложилось… — С неловким смешком Джим прибавил: — Маме хотелось внуков. А мы все разочаровали ее в этом отношении…

Джим был гомосексуалистом. А Спайк… Спайк был Спайк.

— Конечно, если вы откажетесь приехать, я вас пойму и осуждать не стану…

Но она без колебаний согласилась.

В ночь после этого звонка Минерва не могла заснуть. Не могла заснуть, потому что не могла мастурбировать. Не из каких-то моральных соображений. Просто не получалось. Пыталась снова и снова, однако экран на потолке, казалось, навсегда погас. Лезли в голову всякие воспоминания про реального Майка. И этот реальный Майк быстро вытеснял приятный во всех отношениях фантом, с которым она была вольна делать что угодно.

Минерва выбралась из постели, пошла на кухню, налила себе стакан дешевого белого вина. Внутри всё вибрировало от злости и досады. Опять этот сукин сын кинул ее. Развернулся и ушел, оставил ее с пустыми руками.

На следующую ночь повторилось то же самое. И на следующую. В ночь перед похоронами Минерва хотела принять снотворное, но передумала. Весь следующий день она будет заторможенной, наполовину невменяемой. Еще подумают, не дай Бог, что она обколотая. Ее пальцы долго и бесполезно теребили клитор. Незваные картинки прошлого ломали весь кайф.

Когда Майк переехал к ней, она жила по другую сторону реки. Тесная однокомнатная квартирка в Финсбери-парк — зато удобно, в двух шагах от его родителей. Своего дома у Майка прежде не было: ночевал по друзьям или у подружек. Когда везде случался облом, приходилось ночевать у родителей, в одной комнате с младшим братом. Не самый лучший расклад для рок-музыканта. Впрочем, тогда он величал себя рок-музыкантом без особых оснований.

— Привет. Меня зовут Майк. Я — рок-музыкант.

Так он начал разговор, подкатив к Минерве в баре.

Ее подруга с энтузиазмом заулыбалась.

— Класс! А в какой группе играешь?

Сама Минерва только губы поджала. Но именно ее пытался клеить этот «рок-музыкант». У него было диковинно симметричное лицо. Идеальные пропорции. Как у красавца с иллюстрации к слащавому рассказу в журнале для девочек-подростков. «Он на тебя явно запал!» — сказала ей позже подруга. В ее голосе звучали зависть и обида. На это Минерва отозвалась сухо: «У него разделенная любовь с самим собой. Я ему до одного места».

И тем не менее они стали встречаться. Уже через две недели Майк перевез свои пожитки — гитару да старенький чемодан — в ее квартирку, и они зажили на пару.

Она помнила ту комнатку до мелочей. Надбитая раковина умывальника, исцарапанный гардероб, электрическая плитка на комоде, большущий камин, в котором они зимой и летом холодили молоко… Но самым важным в комнате была широкая кровать — полигон для занятий сексом. Матрац пропах потом и спермой. Трахались они на все лады и с неослабевающим энтузиазмом. Наркотики пошли потом — идея Майка. До него Минерва, больничный работник, не воспринимала их как способ развлечения. Именно Майк открыл ей глаза.

Однажды ночью, вернувшись после дежурства, она застала дома целую ватагу незнакомых ей парней. Они слушали какую-то паршиво записанную кассету.

— Мини, любовь моя, — провозгласил Майк, — знакомься, моя группа. Мы называемся «Спайк». А то, что ты слышишь, наш первый сингл. Будущий хит!

Через несколько дней Майк обрил голову наголо и стал величать себя Спайком. Отпетый эгоист, он даже не замечал, какую ношу взвалила на себя его подружка. В ближайшие полгода она, продолжая вкалывать в больнице, тащила группу на себе — оплачивала репетиционные помещения, договаривалась об их концертах во второразрядных пабах по всему Лондону, а потом сидела в уголке очередного грязного и вонючего заведения и слушала, как они выступают. Она же поначалу организовывала подружек для пополнения публики.