Призрак Викария - Эрик Фуасье

– Чистое безумие! И вы говорите, это дело уже решенное?

– Увы, да! Фердинанд дал свое согласие, не потрудившись посоветоваться со мной. Опыт будет проведен через восемь дней, вечером воскресенья, у нас, в Сен-Клу.

– Что ж, в таком случае я сам приеду в «Буковую рощу», – заявил Валантен, надеясь, что тон его звучит успокаивающе. – Посмотрим, каким образом злосчастный медиум сумеет выполнить задуманное.

Мелани с величайшим трудом удалось изобразить подобие улыбки.

– Я не осмеливалась вас об этом просить, инспектор, но теперь мне остается лишь выразить вам благодарность от всего сердца. Ибо, видите ли, у меня возникло ужасное предчувствие, что этот противоестественный вызов мирозданию слишком дерзок и возымеет роковые последствия. Если Обланов и правда попытается выполнить свое обещание – не важно, к каким уловкам прибегнет этот мошенник, чтобы добиться своего, – я уверена, что он в любом случае навлечет на нас величайшее несчастье, – с этими словами молодая женщина перекрестилась дрожащей рукой.

Глава 17

В узилище

Отрывисто лязгнул здоровенный железный засов, и дверные петли жалобно застонали, когда створка качнулась наружу. В прямоугольнике света нарисовались двое полицейских – оба красномордые, что выдавало их пристрастие к горячительным напиткам, и в такой неряшливой, замызганной одежде, что при виде их стало бы неловко и отряду трубочистов. Они держали под руки бедную Мари-Рен, которая едва стояла на ногах. Платье на юной белошвейке было порвано, буйная грива волос растрепана и перепачкана в грязи, на левом виске запеклась кровь, глаз заплыл.

Один из служителей закона, тот, что был помощнее (свернутый нос и шрамы на щеке свидетельствовали о его воинственном темпераменте), наклонился к девушке и дохнул ей в лицо перегаром, смешанным с вонью гнилых зубов:

– Что, паршивая шлюшка, так перетрудилась, что ноги уже не волочешь?

С этой злобной издевкой двое мужчин бросили свой груз на пол, как мешок с грязным бельем, и вывалились обратно в коридор с сальным хохотом, после чего хлопнула дверь и раздался решительный скрежет ключа, повернувшегося на два оборота.

Аглаэ, которая после бессонной ночи дремала, свернувшись калачиком прямо на полу в битком набитой камере, вскочила, напуганная внезапным шумом, с трудом продрала глаза, и из ее груди вырвался стон раненого зверя при виде подруги в полуобморочном состоянии. Собрав остатки сил, Аглаэ поднялась на ноги и заколотила кулаками в закрытую дверь:

– Сволочи! Я требую встречи с комиссаром! Слышите?! Вы не имеете права так с нами обращаться!

Два часа назад, проснувшись, такой же бунт подняла Мари-Рен, а когда в зарешеченное окошко в дверной створке заглянул стражник и велел ей заткнуться, она ответила ему такой отборной бранью, что покраснели бы и полковые маркитантки. Стражнику это не понравилось – через несколько минут четыре полицейских выволокли строптивую пленницу из камеры. Однако выходка Аглаэ их, похоже, не возмутила сверх меры – в узилище никто не ворвался, лишь донесся грозный окрик из-за двери:

– Заткнись! А то рот тебе вымоем за сквернословие, и поверь, не мылом!

Аглаэ очень хотелось ответить, но она сдержалась – ведь если ее тоже изобьют, как она сможет позаботиться о Мари-Рен? Проглотив обиду, девушка отошла от двери и склонилась над подругой. В прорехах ее платья видны были синяки и ссадины, в уголках губ белела пена. Аглаэ вытерла ей лицо рукавом и подхватила под мышки, помогая подняться с пола. Затем актриса огляделась в поисках свободного места на скамьях, чтобы усадить Мари-Рен.

Камера предварительного заключения в полицейском участке восьмого округа являла собой каморку пяти туазов в длину и двух с половиной в ширину. Толстая, обитая железом дверь запиралась на мощный засов. Обстановка и удобства были сведены к аскетическому минимуму: две приклепанные к полу, почерневшие от грязи и времени деревянные скамьи, в одном углу отхожее место, в другом – грубо вытесанная из камня раковина. Свет сюда проникал из единственного окошка, забранного стальными прутьями и полузакрытого с внешней стороны навесом с металлической сеткой. Неровный пол был заляпан засохшей рвотой. Стены запятнала плесень; по струпьям облупившейся краски все время сочилась вода, напитывая воздух нездоровой влажностью.

В эту жалкую конуру полицейские загнали два десятка проституток. Уклонистки [66]в адской тесноте дожидались перевода в кутузку при Префектуре полиции, а самых бедовых ждала тюрьма Сен-Лазар. Здесь был представлен весь ассортимент, который улицы Парижа могли предложить тем, кому не жалко нескольких монет за иллюзию любви. Товар на любой вкус при условии, что покупатель не особенно брезглив в плане гигиены: брюнетки, блондинки, рыжие, молодые и старые, худышки и толстухи, пригодившиеся бы Рубенсу в качестве моделей для его сильфид. Но сейчас все эти женщины будто впали в оцепенение, и у всех было одинаковое выражение лица, сочетавшее причудливым образом томность, растерянность и мольбу о спасении. Одни были в обносках, другие – в более соблазнительных нарядах, но по произволу полицейских, не церемонившихся при аресте, все имели растерзанный вид. Это их, впрочем, нимало не смущало, ибо ни одна не пыталась привести одежду в порядок. В целом они казались безразличными к своей участи. И тяжелее всего, наверное, было наблюдать именно это тупое смирение загнанных в западню животных, чьи увядшие или цветущие прелести равнодушно были выставлены напоказ.

Аглаэ наконец заметила узкое свободное пространство на широкой деревянной скамье справа, между очень молодой смуглой девушкой, почти подростком, и горбуньей лет шестидесяти, которая неподвижно сидела, вперившись взглядом в пол. Когда актриса остановилась перед двумя проститутками с явным намерением усадить между ними Мари-Рен, старуха подняла голову, сморщила нос и гулко рыгнула.

– Чё встала? Вали отсюда, – прохрипела она. – Зенки разуй, мы и так тут что селедки в бочке. На пол свою подружку сгрузи. Судя по тому, как легавые ее отделали, ей уже без разницы, можешь мне поверить.

Лицо у старухи было уродливое до ужаса. Жирные губы походили на две жеваные сосиски, зубы – на клавиатуру древнего разломанного пианино. На носу красовалась здоровенная бородавка, густо поросшая черным волосом, а щеки были в красных прожилках сосудов, словно под кожей у нее копошились черви. Из разорванного корсажа жалко свисала одна белая, дряблая, но объемистая грудь.

– Вы же сами видите, что ее избили, – попыталась разжалобить старуху Аглаэ. – Ей нужно прийти в себя. Взываю к вашему христианскому милосердию…

– В задницу твое милосердие! Ты хоть раз видела, соплячка, чтобы Боженьку заботили такие, как мы? Тут каждый сам за себя, так что пусть эта твоя сучка драная у всех