Барометр падает - Василий Павлович Щепетнёв

Я, понятно, молчу. Держу пистолет, и молчу. Стельбов косится на меня, но, вижу, доволен: пистолет-то направлен вперёд. Начнет водитель чудить, или автоматчик — долго не почудят. Верить никому нельзя, ну, кроме меня. Меня Стельбов давно знает. Со школы. С моей школы. Ну, и вообще… Я ему, можно сказать, жизнь спас. Я и тот охранник, который прикрыл Стельбова телом. А остальные? Остальные уху дегустировали. В самом деле, бардак. Откуда только берутся такие? Блат, блат и блат. Пришел Андропов — набрал своих. Может, не совсем своих, а родных и близких окружения: служба в «девятке» — это престиж, это близость к начальству, это чины и звания в ускоренном порядке. Пришел Суслов… Сколько в девятке случайных людей? Четверть? Треть? Половина? Да взять хоть бы меня — что я знаю, что умею? Да ничего. Почти.

И что будет делать Стельбов? Устраивать в «девятку» верных? Верные-то они верные, но одно дело уху готовить, другое — предупреждать покушения. Именно предупреждать. Сегодня Стельбова спасло чудо.

До Москвы мы доехали без происшествий.

Авторское отступление

В те далекие времена большинство граждан СССР были уверены, что покушения и убийства лидеров стран — это там, далеко, в Америке. А у нас всё чинно, всё благородно. Ну, умирают порой люди, так это закон природы, рано или поздно умирают все.

Но в конце семидесятых — начале восьмидесятых умирать стали уж больно кучненько. 1978 год — Кулаков, 1980 год — Косыгин, 1982 — Суслов и Брежнев, 1983 год — Подгорный, 1984 год — Устинов и Андропов, 1985 — Черненко. И это только самые-самые, чьи портреты мы носили на демонстрациях, чьи фамилии вбивались в головы перечислением в программе новостей. Умирали люди и поменьше, к примеру Щелоков, министр внутренних дел, отстраненный от должности в 1982 году, и застрелившийся в 1984 году, как говорили, из пистолета и, для верности, еще и из ружья.

Наверху, вокруг заветного места, борьба шла нешуточная, и не прекращалась ни на минуту. На поверхность всплывало лишь то, что утаить было невозможно — покушение на Брежнева в 1969 году и инцидент 1982 года в Ташкенте. Но это лишь малая часть в истории покушений. У нас не Америка, да. Возможности для сокрытия десакрализирующих власть событий несравненно больше.

Глава 16

20 сентября 1979 года, четверг

Польский опыт в Берлине

— Нам всем нужно помнить, что мы представляем Родину. Великий Советский Союз, — сказал Миколчук.

Все промолчали. Ясно и без слов: каждый наш шаг, каждое наше слово будут и записаны, и оценены, после чего сделают соответствующие выводы.

Отель, в который мы заселились, рассчитан на иностранцев, следовательно, все его работники, от горничной до директора, работают на госбезопасность, это настолько очевидно, что и обсуждать не стоит. И тот факт, что Германская Демократическая Республика — страна социалистическая, страна братская, не повод расслабляться, напротив, мы просто обязаны вести себя безукоризненно, являя пример для наших немецких друзей. И, конечно, помнить, что госбезопасность Германской Демократической Республики и госбезопасность Советского Союза работают рука об руку, и каждый промах, допущенный в Берлине, немедленно станет известен в Москве. Случись что, оргвыводы последуют незамедлительно. Так следовало из инструктажа, одного из многих, которыми не обделили нашу делегацию. Для кого они проводились? Для переводчиков в штатском, Иванова и Смирнова? Для врача Григорьянца? Для самого Миколчука? Ой, вряд ли. Для меня? Да, конечно. Пусть я за границу выезжаю не в первый раз, но повторение — мать учения. Каждый советский гражданин не должен ни на секунду забывать, что Родина слышит, Родина знает. А измена Родине начинается с мелочей: сначала вышел из номера без галстука и небритый, потом не заплатил двадцать пфеннигов в общественном берлинском туалете, а под конец, при выезде, прихватил гостиничное полотенце! И всё, пропал человек! А уж завязывать отношения с иностранцами, и, особенно, с иностранками — это просто приговор. Шантаж, вербовка, и печальный конец: пройдёмте, гражданин!

— Ну, пора! — вздохнул Миколчук, и поднялся.

Встали и мы. Сейчас нас на посольском микроавтобусе отвезут в отель, и мы уже не сможем говорить вольно и без утайки. Не то, что здесь, на своей земле. Здесь, что на душе, то и вываливай, обсуждай, советуйся!

В посольстве мы провели без малого час. Ожидалось, что нас примет посол, Пётр Андреевич, но не сложилось — его срочно вызвали в Москву. И потому мы общались с атташе по культуре, товарищем Галюковским, что, конечно, тоже почётно, но всё же не то.

В отеле нами занялись на малых оборотах. Адажио, а не аллегро. И в самом деле, куда спешить?

Нас всех разместили кучненько, на двенадцатом этаже. Номер мне достался неплохой, но я решил покапризничать. Добивайся невозможного, учил меня Фишер, и ты увидишь, что невозможное возможно.

К тому же вот он, случай проверить Новое Секретное Оружие.

На самом деле не такое уж и оружие, и совсем не новое. Новое для меня, что есть, то есть.

Мой немецкий слишком чист, слишком стерилен, слишком безвкусен. Как дистиллированная вода. Отличная дикция, прекрасное произношение. Всё потому, что учился я преимущественно у берлинского радио — слушал дикторов, и нечувствительно им же и подражал. Меня поймёт любой немец, австриец, швейцарец, но то, что я иностранец, очевидно и австрийскому ребёнку: ведь в жизни никто не разговаривает, как диктор радио или телевидения. Сами дикторы не разговаривают, одно дело, когда ты перед микрофоном, совсем другое — когда на улице, в магазине, дома.

«Волшебная гора», книга, что я купил у букиниста, обогатила меня новыми словами и оборотами, вот я и подумал, что буду говорить, как говорил человек того времени. Немного старомодно, немного книжно, но пусть: я же не в разведчики собираюсь. Я собираюсь сотворить немецкую индивидуальность в голове советского человека.

После пикника я стал задумываться и грустить. Что это за жизнь, всё под пулями, да под пулями? Убьют ведь. Как убили Сергея Никифорова, русского, двадцати четырех лет, кандидата в члены КПСС, закрывшего собой Стельбова. Вот и всё, что я о нём узнал.

Прогоняя грусть, я зашёл в Дом Кино, где шла неделя исторического кино. Попал на фильм «Второй и последний», о кайзере Вильгельме. Искусствовед перед сеансом коротенько рассказал историю создания: фильм снимали в сорок четвертом году, в Германии, и, несмотря на войну, вышло очень даже неплохо. Играющий Вильгельма Второго, Карл Шлоссер, ответственно подошел к роли: изучал литературу, смотрел кинохронику, слушал грампластинки с