Солнце в зените - Шэрон Кей Пенман

от ее смерти, о том, что я возжелал родную племянницу. Вдобавок появились те, кто поверил распространяющимся обо мне россказням, те, кто считает меня виновным в детоубийстве, супружеской измене и в кровосмешении. Если я не согрешил против Господа, зачем тогда меня так наказывать?'

'Ох, Ричард...' В голосе Сесиль добавилось хрипотцы, она сделала глубокий судорожный вздох и, в конце концов, произнесла: 'Временами Господь испытывает нашу веру средствами, на понимание которых мы не можем надеяться. Разве не сказал лукавый Богу Иова: 'Простри руку Твою и коснись всего, что у него, - благословит ли он Тебя? И сказал Господь сатане: вот, все, что у него, в руке твоей', и Иов принял страшную муку, потерял семью и здоровье, вынужден был остаться без всего, и лишь затем, дабы снова обрести свою веру во Всемогущего'.

Подняв глаза и встретившись с матерью взглядом, Ричард потрясенно увидел, что ее лицо мокро от слез. Он не мог вспомнить, видел ли когда-нибудь раньше Сесиль открыто плачущей. Даже когда Ричард пришел к ней сказать, что Джорджа осудили на смерть. Разрываемый на части угрызениями совести, он попытался попросить прощения единственным доступным ему путем, торопливо произнеся: 'Мне жаль, матушка, мне так жаль. Не могли бы вы забыть это, забыть, что я только что сказал? Я не хотел этого. Я просто устал и подавлен сегодня сильнее, чем обычно, еще больше склоняясь к желанию себя пожалеть. Вот и все, даю слово'.

Сесиль ничего не ответила. В данный момент она поняла то, что прежде казалось ей необъяснимым, - почему Ричард хотел подвергнуть проверке преданность Стенли, призывая тем самым на свою голову не нужную ему опасность. Он больше не прислушивался к голосу личных интересов, следуя внутренним инстинктам, что были сейчас для него притягательнее доводов разума. Судилище боем, поиск Божьего мнения на поле сражения. Если притязания Ричарда на корону справедливы, то он победит. Если нет - победа окажется на стороне Тюдора.

Она и раньше знала страх за своих сыновей. Пока исповедник ее мужа не заверил Сесиль, что и Ричард Йорк и Эдмунд в канун Рождества получили отпущение грехов, герцогиня жила в ужасе, что им могло быть отказано в спасении из-за гибели в смертном грехе. Именно беспокойство о бессмертной душе Джорджа подтолкнуло ее в итоге к принесению обетов, ибо Сесиль не была способна обрести достаточно успокоения в словах Стиллингтона, что Джордж исповедовался и получил освобождение от совершенных им преступлений. Таинство покаяния считалось бессмысленным, если на самом деле грешник не раскаивался, и Сесиль питала серьезные сомнения, был ли ее тревожный сын открыт раскаянию. Страх за Ричарда сейчас проявлялся так, что у его матери пересохло во рту, и душа Сесиль с надрывом кричала, - ее вера не достаточно крепка и не отвечает требованиям Господа. Как сумеет она вынести, если потеряет еще и этого сына? Сесиль сжала четки до степени, пока бусины не отпечатались в ее ладони, пока мать не смогла подарить ему уверенность, в какой Ричард так нуждался, сказав, по крайней мере, с видимостью убежденности: 'Я знаю, вы не хотели этого, Ричард, и, если вы желаете предать нынешнюю беседу забвению, то так тому и быть'.

Вызывающий сон напиток уже начинал оказывать действие, - темные глаза Ричарда налились дремотой, веки отяжелели, и Сесиль смогла испытать от этого некоторое удовлетворение, - в конце концов, она подарила сыну ночь для спокойного отдыха.

'Вы устали, мы поговорим утром', - произнесла мать нежно. Наклонившись, Сесиль прикоснулась губами к его лбу, но быстро выпрямилась, - рубашка Ричарда была расстегнута, обнажая больше не окруженную серебряной цепочкой шею.

'Ричард, что случилось с вашим паломническим даром? Вы его потеряли?'

'Нет, я отдал его Анне'.

'Тогда, вот, возьмите это'. Она нащупала цепочку на своей шее и, вопреки его возражениям, вложила в ладонь сына собственный крест.

Ричард был глубоко тронут. 'Благодарю вас, матушка'. В этот миг мать и сын ощутили невозможную по глубине, чтобы в ней получилось признаться, силу чувств, слишком сильную для облечения в слова, поэтому король сглотнул и произнес настолько легкомысленно, насколько только был способен: 'В вашем саду найдется вербена? Мне говорили, что она охраняет людей во время битвы'.

Сесиль знала, что сын дразнит ее, и что для них нет иного способа взаимодействия с опасностями, которым он противостоит, но все равно ощутила озноб и, пусть и воздерживалась от проявления ласки на протяжении целой жизни, осторожничая с высказыванием похвалы, обнаружила себя желающей только обнять Ричарда и окружить безопасностью в кольце своих рук, утешить мальчишку, коим он был и излечить мужчину, коим стал, последнего из рожденных и самого любимого из детей.

Глаза Ричарда были уже полностью закрыты, удивительной длины и густоты ресницы затеняли щеки. Сесиль потянулась и позволила своим пальцам прочертить глубокие линии, избороздившие его губы.

'Я буду за вас молиться', - пообещала она.

Глава двадцать седьмая

Ноттингем, август 1485 года

Тенистый мир сна не признавал границ. Прошлое и настоящее являлись в нем единой страной, чьи границы очерчивались хранящимся в памяти и населялись по мере текущей в том необходимости. Ричард видел во сне Анну, видел никогда не наступавший день, и, когда он проснулся, то вздрогнул, почувствовав столь сильное замешательство, что не сразу понял, где находится.

По небу разливался рассвет, едва виднеющийся овал солнечного диска вместе с начинающейся зарей медленно возвращал спальне прежний знакомый вид. Измученный Ричард снова опрокинулся на подушки. Какое странное сновидение, оно словно создавало параллельную действительность. Король ни разу не был с женщиной на болоте, ни разу не лежал с Анной на траве у реки Кавер, тем не менее, продолжал ощущать пористый дерн под их телами и сладковатый аромат. На юбке у Анны отпечатались следы от растительности, ее голова покоилась на спутавшейся гуще волос, а грудь открывалась навстречу солнечным лучам. 'Любимый, любимый...' - вздыхала она, соединяясь с Ричардом, и, невольно отвечая, его тело содрогнулось. Приглушенно выругавшись, он сглотнул, однако, тяжелая пульсирующая боль в паху не ослабевала. Обладающие плотью, кровью и скелетом воспоминания были не менее безжалостны, чем гнездящиеся в сердце и в разуме, - какой мужчина станет добровольно терзать себя,