Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Девушка запустила гребень в свои темные волосы, расчесала их, а затем заколола этим же гребнем, надеясь, что так будет менее заметно, какие они влажные. Она надела свои синие сапожки, сделал глубокий вдох, вышла из своей маленькой комнаты и стала спускаться вниз по ступенькам. Мысли об отце поубавили у неё легкомысленности. Девушка напомнила себе, что если она ошибется в отношениях с мужчиной, то ей будет не на кого надеяться, кроме себя.

Тимбал пообещала себе быть осмотрительной, но когда она спустилась вниз по ступенькам, Азен смотрел на неё и улыбался. Его темные глаза казались ей озером, в котором можно было утонуть. «Вот ты где!» — воскликнул он так, как будто её появление было для него полным сюрпризом. Он поднял с земли небольшую прикрытую корзинку, а свободную руку протянул девушке. Тимбал показалось вполне естественным принять это предложение, а после она уже и не знала, какой можно было бы найти предлог для того, чтобы менестрель отпустил её. «Я знаю место, где поют ночные пташки», — сказал Азен и они пошли гулять.

Сперва ей не нужно было много говорить самой, и девушка была весьма рада этому факту. Азен развлекал её рассказами о том, как прошел его день, даже о простых вещах он говорил нелепо и весело. Девушка не могла сдержать смех, а менестрелю, казалось, только и нужно было, чтобы она слушала и потешалась над его глупостями. Место, где пели ночные пташки, находилось вниз по течению речушки, между мостом и городком. Это был песчаный пляж, окруженный деревьями. Там, где берег встречался с лесом, менестрель нашел выцветшее бревно, на которое они уселись. Солнце лениво клонилось к горизонту, а тени деревьев становились длиннее и будто бы тянулись к ним. В маленькой корзинке Азена оказались большой медовый пирог и бутыль вина. Он взял свой узкий нож, чтобы сковырнуть пробку, но сделал это из рук вон плохо.

— Её не удастся приладить обратно, — сказал он печально Тимбал. — Нам придется выпить все вино, или же оно пропадет».

— Я в любом случае выпью не больше стаканчика, — возразила девушка и тут же поняла, что менестрель не взял с собой никакой посуды. Он предложил сделать ей первый глоток, и она, стесняясь, согласилась, а затем залилась краской, когда Азен пригубил бутылку и, хитро улыбаясь, сказал, что теперь он впервые почувствовал вкус её губ. Девушка понимала, что менестрель ведет себя слишком нагло, и после таких слов ей стоит быть настороже, а не подпадать под его чары.

Но ведь ей было всего семнадцать.

Когда они на двоих распили половину бутылки, Азен начал задавать ей вопросы. Девушка честно пыталась спокойно рассказать о том, как она осталась одна, но когда стала рассказывать об отце, её горло сдавило, а глаза наполнились слезами. Она посмотрела вниз на свои синие сапожки и наклонилась, чтобы дотронуться до них, будто бы прикосновение к ним напомнило девушке прикосновение рук её отца, когда он делал ей это подарок. В этот момент Азен обнял её. Он ничего не говорил, а просто обнимал её. И когда из глаз Тимбал ручьями потекли слезы, девушка просто позволила себе расслабиться в его руках и рыдать.

Она не могла вспомнить, как очутилась у него на коленях и положила голову ему на плечо. Как и то, когда он перестал вытирать ей слезы и начал целовать её. Губы менестреля касались её столь же нежно, как и его руки. Возможно, все же в этом мире она была не столь одинока, как ей казалось прежде. Вечер и тени деревьев скрывали их от чужих взоров. Она позволила Азену целовать себя, слушала его нежный шепот и дала его рукам ласкать себя.

Он так и не спросил, согласна ли она, а девушка не сказала ни да, ни нет. Она не сказала ему, что для неё это было впервые, но он и так знал об этом. Он говорил ей нежные слова и осторожно целовал её, шепча о том, что открыть женщину в первый раз — это как открыть бутылку чудесного вина, чей первый глоток стоит смаковать медленно. Его прикосновения были под стать его словам, они изгоняли всякие мысли об отвращении или сопротивлении. Он обещал ей наслаждение и подарил его ей. Она не думала о том, как отточены его слова и движения. Она не гадала, сколько ещё женщин он «открыл» подобным образом.

Была уже глубокая ночь, когда они пошли назад в замок. Луна серебрила дорожку у них под ногами. Он держал её под локоть, а она позволила ему проводить себя до дома. Они уже прошли половину пути, когда девушка задумалась над тем, что же принесет ей завтрашний день. Она попыталась задать вопрос касательно этой внезапной неопределенности.

— Что для тебя это значило? — спросила она у Азена.

— Что ты имеешь в виду?

— Эту ночь и то, что мы сделали.

Хотела бы она уметь говорить так же, как и Азен. Но Тимбал могла высказывать свои мысли лишь прямо, и поэтому ей казалось, что её вопросы подобны брошенным в его сторону подобно камням.

Некоторое время он молчал, а затем, наконец, сказал:

— Что-то, подобное этому, нельзя высказать простыми словами.

Девушку вполне мог удовлетвориться этот ответ, но внезапно ей захотелось, чтобы менестрель все-таки высказал это «что-то».

— Скажи, что я значу для тебя? Что мы значим друг для друга?

— Думаю, со временем мы выясним это, — легко ответил Азен. — Не думаю, что об этом стоит беспокоиться в такую ночь. Лучше насладимся моментом, Синие Сапожки, и не будет загадывать наперед обо всей жизни.

— Сказал тот, кто не может забеременеть, — ответила девушка и тут же всем сердцем захотела забрать эти слова обратно. Подобно молоту, они раскололи хрупкую красоту этого мгновения.

Азен немного помолчал, а затем натянуто сказал:

— Я слышал, что с женщинами редко такое случается после первого раза.

— Редко, но случается, — угрюмо ответила девушка. Только что она разрушила всю магию момента. Внезапно она почувствовала, как у неё чешется в определенных местах, и поняла, что будет мучиться от страха до тех пор, пока у неё снова не начнутся кровотечения. На неё разом навалилась мысли обо всем том, что может, а чего не может произойти после этой ночи. О чем она вообще думала, что себе воображала? Что менестрель любит её, что он женится на ней и разделит с нею свою жизнь, будет заботиться о ней, если она заболеет, и растить их детей?

— Давай