Шейх и звездочет - Ахат Мушинский

Та любовь его первая была астрономически возвышенной и, как это часто бывает, сохранилась в тайне — и прежде всего от той, кем вдохновлялась.

Первая любовь...

Второй у него не было.

В годы нашего соседства с Николаем Сергеевичем я не задумывался о причинах его одиночества. Даже как-то в голову не приходило, что он одинок. В каждодневном нашем общении такое его положение казалось в порядке вещей, было данностью, как месяц в небе, как дуб во дворе...

Хотя, впрочем, гроза повергла наш дуб.

Да, его любовью, смыслом жизни, красотою, откровением была астрономия. Но ведь была и Танечка Родимцева. Были и каток на Черном озере, и духовой оркестр, и луна, и искрящиеся снег не снег, иней не иней, а просыпавшиеся с неба звезды. Это она так сказала:

— Смотри, Николенька, звезды сыплются!

И пронзительно синие глаза были, и необидный смех над ним, не умеющим кататься, и поцелуй не поцелуй — легкое прикосновение ее холодных от мороза щек и краешка неумелых губ, каким-то образом жарких на морозе и сухих.

Так отчего же одиночество: из-за несложившейся той любви или из-за беззаветной любви к науке о звездах? Неужто подросток, выводивший тоненькой рукой ответы на вопросник преподавателя древнегреческой философии Сотонина, мог так жестко и однозначно предначертать свою судьбу?

Сема Пичугин с Таней Родимцевой в университет поступили на год раньше Николеньки, который перед самыми вступительными экзаменами заболел двусторонним воспалением легких — ох, уж эти его бесчисленные болезни в юности! — и провалялся в Шамовской больше месяца, а затем почти полгода — дома.

Друзья навещали больного. Они безудержно плескались математическими фразами... Николай, как путник в пустыне, жадно вбирал каждую капельку информации, мечтая поскорее встать на ноги и наверстать упущенное. Насколько подотстал он от своих однокашников за полгода? Хоть как, но не настолько, чтобы не понимать их.. С первых шагов дружбы скрытный по своей натуре Семен и сама распахнутость Таня Родимцева признали за Николенькой первенство в образованности. Начитанность его по истории и литературе была просто сногсшибательной. Позже выяснилось, что и по математике, физике, ботанике нет ему в школе равных.

Тем не менее в округе и в школе над ним потешались — долговяз, несуразен, в глазах какая-то тень бесовская туманится. Его сторонились. Соседи и однокашники Сема Пичугин и Татьяна Родимцева независимо друг от друга потянулись к угрюмому, нелюдимому, никогда не игравшему ни в какие детские игры сверстнику, и тот медленно, где-то даже нехотя, словно сожалея о своем драгоценном одиночестве, откликнулся на их дружеский порыв. Толчком к сближению послужил случайно выроненный из окна горшок с цветком... Но об этом впереди.

Предрекавший себе полное одиночество Николай Новиков полюбил первых в своей жизни друзей любовью чистой и верной, которой судьба одаривает лишь ребенка. Он и был ребенком. Взрослым ребенком, всю жизнь. В младенчестве — поражая серьезной, естественной степенностью, в летах — непоседливостью и ребячьей верой в добро, справедливость и братьев по разуму в океанах Вселенной.

В одном из своих стихотворений друзей своих Николенька сравнил с галактиками, для познания которых «мгновения жизни не хватит». Сын машиниста паровоза Семен Пичугин удивлял Николеньку качествами, каковых ему самому не хватало. Несмотря на свой маленький рост и сутулость, Сема был крепок, ловок, по деревьям лазил, как орангутанг, в Казанке плавал, как дельфин в родной стихии, подолгу исчезая под водой и заставлял волноваться, в городки играл — заглядение. Бегал вот плохо: ноги короткие, руками их не заменишь. Но ходил быстро, просто стремительно, вышагивая саженями. Старался, хоть и не совсем это было для него естественно. Николенька на своих жердях еле за ним поспевал. Однако не физической удалью Семен Пичугин расположил к себе Николеньку — духом, бойцовским темпераментом, напором причудливых, нестандартных мыслей, порой корявых и смешных, но в своей голове рожденных, незаемных на стороне. Ему не хватало эрудиции, порой познания его в элементарных вещах хромали на обе ноги. Но он мог мыслить. Как слабые ноги сильны развитыми руками, так шаткий фундамент образования он ловко подменял остроумными мыслями, меткими наблюдениями, сравнениями, выводами в самых различных областях познания — истории, литературе и даже в математике с физикой. Некоторые простенькие задачки, задаваемые в школе, которые Николенька щелкал по общеизвестным правилам, как орешки, Семен Пичугин из-за недостатка знаний, а может, избытка самолюбия решал по-своему, озадачивая педагогов — не то талант перед ними, не то бездарь, случайно вымучивший совершенно невероятным образом правильный ответ. У Николеньки насчет друга не было и тени сомнения: талант, природное дарование, а сумма знаний — дело наживное.

Дружбу ребят усиливали общие интересы: оба увлекались, кроме всего прочего, творчеством Пушкина и Блока, оба коллекционировали открытки (Николенька, правда, после смерти деда отошел от этого), собирали марки, составляли гербарии, у Семы к тому же была большая коллекция жуков, которую Николенька всякий раз, бывая у друга, с увлечением разглядывал. Но все же более всего скрепляло дружбу этих двух столь непохожих друг на друга мальчиков сочинительство стихов. Слагали вирши они каждый день, везде, на всем (Сема однажды какую-то гениальную рифму записал на скатерти, за что был отцом выпорот) и обо всем — о жизни и смерти, о земле и звездах, о биноме Ньютона и о коте Ваське, который мышей не ловит, предпочитая охотиться за воробьями, о внеземных цивилизациях и, конечно же, о любви. Вечерами, оставаясь в каком-нибудь укромном уголке, в присутствии Танечки Родимцевой поэты декламировали свои новые произведения за исключением тех, где предмет любви или легко угадывался, или открыто назывался по имени.

Ничего странного, что Сема Пичугин тоже был без памяти влюблен в Танечку Родимцеву. Быть рядом с нею в то время и не влюбиться в нее было невозможно. Как и Николенька, чувство свое Сема таил.

Замечали ли они друг в друге это? Безусловно. А Танечка? Знала ли, что она не только их подруга, но и божество? Дочь известного в свое время врача-психолога Георгия Михайловича Родимцева, характером капля от капли отец — участливая, чуткая, она уже в младенческие годы, еще девчонкой, не могла не замечать того, что творилось с ближними и тем более — с друзьями. Потом, после университета, один из них открылся ей. Но это потом. Да и объяснение то явилось по сути дела пересказом давно и хорошо известного ей. Да, уже школьницей она умела читать чужие души, как взрослая женщина. Впрочем, любой человек, что человек?! — любое живое существо прекрасно знает, кто его любит. Таня тоже знала, но виду не подавала, они оба — и Сема, и Николенька — были бесконечно дороги ей, такие разные Николенька и Сема.

Между двух разнополюсных характеров Таня Родимцева была той умеренностью, которая гасила безудержные вспышки с одной стороны и отогревала холодную замкнутость с другой. Это она сохраняла устойчивый климат в тройке, ведь все-таки, несмотря на общность интересов ребят и взаимную их уступчивость, такого желчного насмешника, как Сема, школа не знала и редко кто, должно быть, видывал такое непонимание юмора, какое демонстрировал Николенька. А может, невосприятие Николенькой Семиного юмора, граничащего порой с простым ехидством, было не менее существенным обстоятельством в их дружбе, чем по-матерински мудрое влияние Тани Родимцевой. Нельзя со счетов сбрасывать и удивительную, стоп-крановую обузданность Семы, когда перед ним был Николенька. Семен язвил, конечно, и при друге, но не так. Он ведь Николеньку любил. Как и тот его. Они оба любили Таню, и эта странным образом, а возможно, вполне закономерно, сближало их. Они втайне даже радовались, что Таня никому из них не отдает предпочтения — каково пришлось бы отвергнутому?!

Она любила их равно. А ведь для предпочтения одного из друзей причин было ой как предостаточно. Возьмем лишь то, что Сема ростом был пониже Тани, а Николенька чуть ли не на голову ее выше. «Длиннее», — уточнял Сема. Бытует устойчивое мнение: любовь — это наивысшее проявление эгоизма. Сема с Николенькой в те годы не ведали, что такое ревность, ибо пеклись не только о своих сердцах, а и за сердца друг друга тревожились. Быть может, потому-то их троица и не разлетелась подобно многочисленным другим школьным стайкам-однодневкам.

Человек, отношения людские, как небо, о котором не скажешь однозначно, какое оно — высокое, низкое, серое или голубое… Сегодня это одно, а завтра, а через минуту какую-то совершенно невообразимое. И даже это одно не для всех одинаково. Из века в век о чистом небе говорили, что оно голубое, но вот нашелся ученый человек и сказал: небо не голубое, не синее, а сапфирное. И оказался прав, научно доказав необыкновенную близость спектра сапфира к свету ясного неба. Теория относительности распространяется не только на физику, математику... но прежде всего на человеческие взаимоотношения. Однотонному ни освещению, ни озвучанию человек не поддается, и уж, конечно, — группа людей, связанная замысловатыми, причудливыми, неписаными законами жизни — не литературы.