Охота на мух. Вновь распятый - Лев Златкин

Когда Мир-Джавад вернулся домой, жена начальника штаба округа уже знала время и место очередной встречи, она сама и подсказала мужу: их дом, через два дня.

На следующий день в город вошли танки дивизии «Викинг». А десантники вышли на исходные позиции и ждали только команды. И когда заговорщики собрались у начальника штаба округа, чтобы назначить день выступления, его жена тайком открыла десантникам дверь черного хода. Все собравшиеся были мгновенно связаны, не сумев даже схватиться за оружие, чтобы погибнуть с честью в бою.

Подвалы инквизиции были забиты арестованными. Мир-Джавад дневал и ночевал на работе, лично пытая каждого, чтобы даже его палачи не знали страшной тайны, не доверял даже своей личной охране. Изуверскими пытками, не давая ни минуты отдыха ни жертвам, ни себе, Мир-Джавад сломал слабых заговорщиков. Посыпались фамилии и адреса. Связи шли через всю страну. Народная инквизиция, забросив все остальные дела, вот когда настоящие шпионы чувствовали себя в стране вольготно, занималась исключительно делом военных. Число арестованных росло как снежный ком: сотня тысяч арестованных выдавала две сотни тысяч, эти две сотни тысяч выдавали уже четыре сотни тысяч, арестовывали родственников и друзей, случайных знакомых, чьи письма или адреса обнаруживали при обысках у арестованных. Страну покрыли оспой огромные концлагеря. Остров Бибирь стал крупнейшим в мире лагерем смерти…

«Если отвергшийся закона Моисеева, при двух или трех свидетелях, без милосердия наказывается смертию, то сколь тягчайшему, думайте, наказанию повинен будет тот, кто попирает Сына Божия и не почитает за святыню Кровь завета, которою освящен, и Духа благодати оскорбляет?.. Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха, и забыли утешение, которое предлагается вам, как сынам: „сын мой! не пренебрегай наказания Господня и не унывай, когда Он обличает тебя. Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает“. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами, как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец? Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы незаконные дети, а не сыны. Притом, если мы, будучи наказываемы плотскими родителями нашими, боялись их, то не гораздо ли более должны покориться Отцу духов, чтобы жить? Те наказывали нас по своему произволу для немногих дней, а Сей — для пользы, чтобы нам иметь участие в святости Его. Всякое наказание в настоящее время кажется не радостью, а печалью; но после, наученным через него доставляет мирный плод праведности»…

В дверь тихо постучали, затем она также тихо приоткрылась, и в щель ввинтился адъютант Гаджу-сана.

— Гимрия пришел!

Гаджу-сан оторвался от чтения.

— Раз пришел, зови!

— Нечего баловать! — с грубоватостью любимого слуги прошептал адъютант. — Пусть сидит, ждет и проникается!

— Ну, хорошо, пусть проникается, но не долее, чем пять минут, он мне нужен, — усмехнулся Гаджу-сан.

Адъютант выскользнул за дверь. Гаджу-сан вновь принялся за книгу, стал читать дальше.

«Кого я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся»…

Гаджу-сан закрыл книгу, отложил ее в сторону и, глядя на карту страны, повторил вслух громко:

— Кого я люблю, тех обличаю и наказываю…

Проведя минуту с закрытыми глазами, он отдохнул от чтения, встал и позвонил в золотой колокольчик. Дверь открылась, и вошел Гимрия. Щелкнув каблуками, он отрапортовал:

— Государь! Мятеж подавлен!

— А мятежники? — быстро спросил Гаджу-сан.

— Висят на крючьях! — довольно улыбнулся Гимрия.

— На каких крючьях? — удивился Гаджу-сан.

— Для разделки туш, ваше величество!

— Показания дают?

— Наперегонки!.. Правда, не все, — честно признался Гимрия.

— С крючьями — твоя идея? — полюбопытствовал Гаджу-сан.

— Так точно, мой вождь! — гаркнул Гимрия. — А к ногам жаровню с раскаленными углями.

— Решительный! Я это запомню. Иди! — и непонятно было, чего больше в голосе Гаджу-сана: одобрения или угрозы.

Гимрия вышел из кабинета, а Гаджу-сан вновь раскрыл книгу: «Дела плоти известны; она суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, соблазны, ереси, ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное; предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют»…

Расправа над главарями заговорщиков была ужасной: вся сотня была распята по стенам столовой Гаджу-сана, где он под стоны и крики проклятий пировал с утра до вечера, насилуя жен и дочерей распятых. Вместе с ним буянила его ближайшая камарилья…

Все полковники, даже не имевшие никакого отношения к заговору, были расстреляны, половина их заместителей, та, которая не смогла доказать своей ненависти к начальству, и та половина генералов, чьи симпатии к расстрелянным были доказаны, также встали у стенки с завязанными глазами…

И ни одна часть не взбунтовалась, ни один человек не выступил в защиту своих отцов-командиров. Бесстрашие героев заплыло жиром страха. И те, кто вчера расстреливал своих боевых товарищей, завтра сами уже стояли и ждали последнего залпа. Армия была отдана в руки необразованных карьеристов, чей день начинался с молитвы Гаджу-сану, а заканчивался пьяными здравицами в честь отца родного…

Огромная муха нагло сидела в полуметре от Мир-Джавада. Сегменты ее выпуклых глаз невозмутимо поблескивали, а Мир-Джаваду было лень вынуть из кармана нить резинки и пристрелить нахалку. Тяжелая голова сильно болела, чуть ли не раскалываясь от вчерашней попойки.

Весь день Мир-Джавад ждал звонка из дворца эмира, пил минеральную воду, не решаясь даже взглянуть в сторону заветного шкафчика, где он держал коньяк и водку разных марок, в том числе: «Мартель» и «Курвуазье», одна рюмка которого принесла бы такое облегчение. Но нельзя! Великий вождь не должен был даже по телефону чувствовать запах крепких напитков, вождь пил только легкое вино и кровь своих подданных…

Уже наступил вечер, а звонка так и не было. Ночью вождь работал и ждать звонка от него было бессмысленно, навряд ли он вспомнил бы о каком-то Мир-Джаваде, хотя начальник инквизиции надеялся если не на благодарность за раскрытие заговора, то хотя бы на поощрение. А в этом молчании рушились все личные планы и амбиции, и надежды беспощадного слуги. Домой идти не хотелось, было выше сил видеть счастливое лицо жены, возившейся с дочерью, а точная копия его соперника почему-то раздражала в юных чертах.

Мир-Джавад с отвратительным настроением вышел из инквизиции, сел в персональный бронированный «кадиллак» и стал бесцельно ездить по городу, приводя в изумление шофера. У сквера имени любимого отца и учителя, где обычно по вечерам собирались проститутки, педерасты и сутенеры, Мир-Джавад неожиданно вышел и отправил машину в гараж…

Ему приглянулась красивая девчонка, сидевшая одна на скамейке, явно в ожидании клиента. Погрязшему в извращениях и вседозволенности Мир-Джаваду она показалась свежей и неискушенной, и, хотя она ему показалась такой, он знал и был уверен, что она продажная. И ему захотелось простой, деревенской истории. Так после изысканных яств тянет на простую пищу, и черный хлеб с маслом и брынзой, да с кружкой молока в придачу, кажется пищей богов…

Мир-Джавад подсел к девчонке и сразу спросил:

— Кого ждем? Клиента?.. Так он прибыл.

— Проваливай, я из «стольных»! — усмехнулась девчонка.

Мир-Джавад рассмеялся, он имел больше ста монет в минуту каждый день, независимо: ел ли он, спал или расстреливал людей. Молча он показал девчонке бумажник, набитый банкнотами, правда, умолчав, что они фальшивые. Расплачиваться фальшивыми банкнотами вошло у Мир-Джавада в привычку, шутка, достойная миллионера, так он считал. Тем более что они были сделаны так, что даже банк не мог отличить их от настоящих без сложного химического анализа. А при желании всегда можно было арестовать любого… или любую. Девчонка растаяла при виде такой кучи денег. С готовностью поднялась и предложила:

— Махнем к тебе или ко мне?..

— К тебе, только к тебе! — Мир-Джавад поднялся и подхватил красотку под руку.

— Можно разорить тебя на «мотор»? Или на поезде?

Девчонка, широко раскрыв глаза, гипнотизировала Мир-Джавада обаянием, молодостью и неотразимостью.

— Для тебя только такси, дорогая! — воскликнул Мир-Джавад, вспомнив фразу из зарубежного фильма, который он смотрел на закрытом просмотре, где собрались люди, призванные ругать все иностранное для тех, кто и в глаза ничего иностранного не видел.

Конечно, Мир-Джавад мог повести ее на одну из своих конспиративных квартир, где он встречался со своими секретными агентами, но они ему осточертели и приелись на работе, хотелось чего-нибудь свеженького.