Очередь - Михаил Однобибл

У самой стены здания она пропала из поля зрения учетчика, но ее сдавленные рыдания слышались совсем близко. Карлица глотала слезы, чтобы не завыть в голос. Учетчик не решился сразу ее окликнуть, чтобы не спугнуть. Вряд ли она сейчас могла понимать что-то, кроме жестокой обиды. Ей нужно было остыть. Долго учетчик ждал, пока гневные всхлипы станут реже, клокочущее дыхание ровнее, а бормотание угроз тише.

Во дворе здания огромная лихвинская одежда высохла, стала легче и слетела от порыва ветра с бельевой веревки на землю. Второпях Рима забыла прицепить ее прищепками. Учетчик с радостью надел бы на себя все теплые вещи, особенно валенки, унесенные Римой для обмена на летние туфли. На улице светило солнце, а в цоколе, как обычно, тянуло погребным холодом. Прежде учетчика раздражали тяжесть и огромный размер валенок, к их войлочному теплу он привык. Теперь же, босиком, учетчик так продрог, что не чувствовал ног на узких перекладинах лестницы.

Постепенно жалобные, укоризненные нотки в бормотании карлицы утихли, она сменила тон. «Алло, пригласите, пожалуйста, к телефону Движкову Зою, – вежливо, ровно, тихо проговорила женщина. – Кто спрашивает? Это не имеет принципиального значения, я звоню по служебному делу. Она занята? Послушайте, голубушка, у вас там она занята по совместительству, а мой звонок касается ее основной работы. Мы должны обсудить важный кадровый вопрос. Поэтому будьте любезны!»

Учетчик в недоумении слушал ни с того, ни с сего начатый разговор, пока не догадался, что карлица говорит с воображаемой собеседницей. За неимением другой возможности бедняжка сама отвечала на свой звонок по телефону, сама себе возражала и отклоняла возражения. Карлица быстро входила в роль и «будьте любезны» сказала, как заправская служащая, в голосе звенел металл, сплав вежливости и непреклонности. Учетчик усмехнулся. Он не сомневался, что уличница такая смелая только на репетиции, далеко от телефона. Но стоит ей услышать в трубке настоящий служебный голос, она вмиг онемеет и по обыкновению очередников будет бессильно пожирать взглядом черные дырки микрофона, пока на другом конце провода не бросят трубку.

Между тем, карлица продолжала и оживлялась по ходу разговора: «Значит, вы настаиваете, что Движкова не может подойти к телефону, потому что у нее подгорит выпечка. Но у меня к ней тоже горящий вопрос! И что вы мне предлагаете? Передать через вас, чего от нее требует служба? А вы, простите, кто? Судомойка? Хорошая специальность, на такой работе никто и ничто не сгорит. Вы считаете, я говорю вам дерзости? А, по-моему, это вы дерзите, предлагая для обсуждения сверхделикатных служебных вопросов глухой телефон. Откуда мне знать, что все мной сказанное вы передадите Зое дословно и верным тоном? Нет, уж лучше я сама прямиком ей в уши. Разумеется, могу и не то сказануть. Но тогда и отвечу за свою, а не чужую вину. Так честнее и четче. Что, что вы сказали? Вы советуете звонить Движковой по кадровым вопросам не в столовую, а в учреждение? Но весь город знает, что в 19 отделе нет телефона. Уверена, что и вам это известно, вы просто ищете предлог от меня отделаться. В учреждении на Космонавтов,5 телефон есть в 40 отделе, хотя сам отдел давно дышит на ладан, его инспекторы годятся разве на то, чтобы других звать к телефону, но, конечно, не пойдут в соседний подъезд за коллегой из 19 отдела. Это возмутительно, что телефоны проводят бесперспективным работникам! Что вы говорите? Вы лишь подрабатываете судомойкой, а по основному месту вы и есть начальница 40 отдела кадров. Надо же, с кем я удостоилась беседы! Наверно, приятно тратить служебное время исключительно на себя, будучи хозяйкой кабинета, куда много лет никто не заходит на прием. Уже и голос ваш забылся. Что?! Вы лично мне предлагаете трудоустройство через 40 отдел! Но вы не знаете моих способностей, ни разу меня не видели, я даже не представилась вам по телефону – низко же вы себя цените! Лучше откажитесь от телефона в пользу 19 отдела, и я обещаю никогда впредь не звонить Движковой в столовую. Вашими услугами в трудоустройстве я не воспользуюсь, а рассказать всем, как вы переманиваете чужие кадры, могу, но не буду, если вы позовете к телефону Зою-пекарку. Иначе я буду вынуждена использовать тактику случайного вызова. Да, придется беспокоить звонками всю вашу поварскую бригаду, пока Зоя случайно не возьмет трубку. Я своего добьюсь, даже если придется скормить таксофонам все двушки этого города. Не сомневайтесь, монет у меня достаточно!»

Если в воображаемом телефонном разговоре очередница так изощренно, отчаянно блефовала, ведь не было у нее ни одной монеты, то какие же интриги плелись в действительных отношениях очереди со служащими, какие бушевали страсти, к каким катастрофам они приводили!

13. Подвальные облака

Нельзя было ждать ощутимых перемен раньше начала отопительного сезона. Задымит далекая невидимая центральная котельная, изменит температуру труб, и это в 40 кладовой станет единственным признаком жизни, идущей своим чередом за стенами подвала на Космонавтов,5. Все чарующее, текучее, никогда в точности не повторяющееся многообразие осеннего увядания сведется к нагреву металла, а бурное и будоражащее восстание весны – к его остыванию в конце отопительного сезона.

Но в скудости подземелья и с такими переменами связывались надежды. Майя ждала, что с наступлением отопительного сезона, когда внешняя стужа оттеснит очередников к горячим трубам недр подвала, учетчик остепенится. Швея давно отвыкла интересоваться происходящим за пределами подвала. Она думала, что учетчика тянет к окнам, пока все к ним льнут, а когда очередь остынет, и он отвернется.

Единственным слепым глазком на волю оставалось крошечное квадратное окошечко на циферблате наручных часов. Каждую полночь по истечении суток механизм мягко цокал и показывал следующее число. Какое-то время после 8 апреля учетчик упустил. Часы остановились в беспамятстве болезни, и он не знал, на сколько отстал от настоящего хода времени. Однако, начиная с 9 по счетчику числа, учетчик заводил часы в одно и то же время, это было центральным событием суток.

На 53 сутки подвального сидения по отстающему календарю учетчик услышал гул. Земля дрогнула. Бетонные панели подвала колыхнулись, устояли и вновь колыхнулись. Подземные толчки начались ближе к полудню, когда подвал спал, а учетчик в привычных бесплодных поисках выхода из лабиринта бродил между спящими. В первую секунду он замер от неожиданности: не почудилось ли? Однако подземное движение не прекращалось. Оно слабело и усиливалось. До сих пор учетчик не попадал в землетрясения. Но от путешественников слышал рассказы о рвущих дороги трещинах, о рушащихся селениях. И подвальщики, среди них наверняка были матерые бродяги, не могли не догадываться, что ждет всех скопившихся под зданием, если перекрытие не выдержит тяжести зашатавшихся этажей учреждения. Луг, поляна, улица, двор, где над головой только небо, – вот безопасные места при землетрясении, туда надо бежать, это ясно всякому. Учетчик ждал паники, истошных криков, массового исхода очереди из подвала.

Огонек свечи колыхался от толчков крови. Учетчик прижался к бетонной колонне цоколя, одной из несущих тяжесть здания. Поначалу он решил пропустить вперед людскую лавину и вырваться из подвала на ее плечах. Но затем предпочел движение в первых рядах. Когда неуправляемая толпа хлынет наверх через горло очереди, она неминуемо вынесет учетчика из подвального лабиринта к выходу из подъезда. Учетчик наугад зашагал вперед. Жаль, Немчика рядом не было. Вместе, плечом к плечу, они быстрее пробились бы на поверхность.

Когда невнятный гул и толчки затухали, учетчик обмирал. Но грозные вдохновенные звуки, от них с потолка сыпалась пыль, возобновлялись. Учетчик шел и шел на сладкий пьянящий шум.

Между тем, подвальщики спали, не чуя опасности, так изнуряли их еженощные бдения. Конечно, они не ожидали землетрясения. Вряд ли с момента постройки здания случалось подобное. Мелькала шальная мысль разбудить спящих криком тревоги и ликования. Но учетчик опасался паники в сонном царстве. Осторожно разбудить сначала одного? В угрюмых вереницах спящих учетчик стал выбирать, кого.

В узком месте ему пришлось переползать переплетенные во сне тела. Никак нельзя было обойти клубок. Нечаянно учетчик в кого-то больно уперся, или свеча капнула горячим стеарином. Толстая рука нащупала и повалила учетчика. Свеча погасла. Во мраке учетчик почувствовал, что потревожил женщину. Она его не упрекала, ни о чем не спрашивала, а прижимала к себе и укладывала поудобнее, чтобы избавиться от беспокойства и опять заснуть. Она не понимала спросонок, что их лежбище вот-вот станет братской могилой, что оберегаемый ей временный покой не кончится. Настойчиво, с усталой лаской она прижимала учетчика к полной мягкой груди и гладила по волосам, так самка в полусне убаюкивает детеныша. Когда учетчик щипками, тычками и отчаянным шепотом в ухо все же добудился бабу, она послушала гул, широко зевнула и, чтобы не утруждать себя спором, согласилась: «Да, землетрясение. А может, война. Но главное, над нами тихо. Если кадровики не подняли тревогу, нам подавно не о чем волноваться. Ты кто такой, чего колобродишь?» Истратив на внушение последние силы, очередница повернулась к учетчику спиной и ровно, глубоко засопела.