Капли корсара - Герман Корнаков

Пятнадцать лет назад Нине Петровне сделали резекцию молочной железы и провели курс химиотерапии. Естественно, что по поводу рака.

Состояла на учете в онкодиспансере, наблюдалась, лечилась. Результат плохим не назовешь. Пятнадцать лет это срок. Наблюдая такую длительную ремиссию, эскулапы сняли с учета и сказали — живи. Но если бы….

Что-то мама затемпературила, поликлиника, рентген, пневмония, антибиотики. Неделя, две, смена антибиотиков, на всякий случай консультация онколога.

— Нашего ничего. Лечите пневмонию — заявили строго и уверенно.

Снова антибиотики, но результат никудышный. Как-то незаметно наступила весна. Бушует сирень, цветет вишня, огородный сезон в разгаре, а мама еще ни разу не была на даче. Кто посеет морковь и подремонтирует дом? Несмотря на хворь, она рвется к земле. Красит, сажает, а потом часами лежит еле- еле переводя дыхание. Уговоры не помогают. Она всегда решала сама, что ей можно, а чего нет. И вот досада. Сломала палец на ноге и ребро. Успокоиться бы, но вы не знаете маму. Наплевав на боли, она доделала все, что наметила. Конечно, ей помогали, но суть не в этом. Она как Мересьев без ног, ползла к поставленной перед собой цели. Что это, неразумное поведение? Нежелание считаться с обстоятельствами? Нет. Это просто наша мама. Болезнь все же оказалась сильнее её характера. Но она не сдалась, а просто сказала мне:

— Давай лечи.

То, что это не пневмония и не просто травмы мне было понятно давно. Но спорить, что-то доказывать, вопреки имеющимся заключениям специалистов я не стал. Прежний опыт многому меня научил. И я ждал, когда она скажет сама. Теперь путь открыт, мама дала добро.

Онкология. Какой я к черту онколог. Знаний нет, опыта нет. Хотя к тому времени прочитал все, что мог на эту тему. Прочитал и даже попробовал сложить собственное мнение. Начал стандартно. Провели дообследование и…. На рентгеновском снимке и компьютерной томографии центральный рак легких слева и куча метастазов включая кости. Куда глядели онкологи? Те самые переломы однозначно были патологическими. А уж ни как не остеопороз который усиленно лечила участковый врач. И пневмонией там тоже не пахло. После КТ родным сказали:

— Готовьтесь. У нее две-три недели, от силы месяц.

Я не буду описывать слезы и переживания. И так понятно. Горе. Но горем делу не поможешь. Нужно, что-то предпринимать. Но что? Опухоль не операбельная, большая с распадом, метастазы. Каких либо надежных технологий нет. Онкологи в диспансере просто отмахнулись. В поликлинике решили, что если будут боли, выпишем трамал. Выходит, выхода нет? Сиди и жди логического конца? Нам этот вариант не подходит. Не укладывается он в мои представления. К счастью моя жена медик и тоже прекрасно понимает это. Обсудив, между собой, решили переговорить с мамой и отцом в открытую. Зная мамин характер, мы были уверены, что она не захочет сдаваться, и поймет. И были правы. Она не привыкла отступать перед трудностями. Она еще раз захотела испытать свою судьбу, хотя уже была практически прикована к постели. Не буду расписывать выработанную схему лечения, дабы не смущать специалистов. Принципиально поделили обязанности. Я лечу. Жена выполняет назначения. Отец взял на себя все хлопоты по хозяйству и уходу. Мужа сестры озадачили собрать смоделированное мной оборудование. На первый взгляд это может показаться безумием. Ставить, по большому счету, эксперимент на живом человеке, когда даже нет толком выстроенной теории. А что вы предлагаете? Обливаться слезами и ждать конца? Конечно, теория была сырой. Подобным никто не занимался, но все, же. В данном случае считаю, что цель оправдывала средства. Толи мы, толи мамин характер, но она поднялась. Конечно, это была не та мама, к которой мы все привыкли. Это была постаревшая за короткий срок, изможденная болезнью женщина и все же…. Мама ходит, все лето с внуками жила в саду и даже иногда пыталась что-то делать. Шли дни, месяцы, а мама назло всем заключениям жила. Вышивала картины, шутила и чувствовала себя нужной. Вокруг неё, в привычном ритме, все работало и крутилось. По единому мановению её исхудавшей руки, как из воздуха материализовался отец и делал все то, что она просила.

— Ну как ты мам?

— Я еще хочу пожить королевой — смеялась она.

Конечно, иногда наступали периоды упаднического настроения. Иногда отец фардыбачил, уставая от своей новой роли, но…. Но это была все же, практически полноценная, настоящая жизнь.

К концу третьего года ситуация изменилась. И совсем не в мамину пользу. Лекарства больше не помогали. Придуманная технология больше не работала. Жизненный ресурс был исчерпан. Мама слегла и медленно начала угасать. Она уже больше не вставала, но жизнь по-прежнему продолжала вращаться вокруг, изможденной болезнью, королевы.

Она и все окружающие четко понимали, отсчет идет на дни. Впервые в моей жизни я не испытывал страха перед приближающейся смертью. Маму не мучили боли. Практически целыми днями она спала или находилась в полузабытьи. Когда на минуты она выходила из этого состояния, по ее реакции было видно, что она все слышит и понимает. И вот неизбежный финал. Отек легких наростал. Несколько облегчив ее состояние, я спросил у жены:

— Ну?

В её глазах я увидел выстраданное и выплаканное по ночам решение.

— Снимем сейчас, а через час будет тоже. Не мучай. Пусть уходит с миром. Мы ей не поможем.

Она говорила, а слезы не переставая, текли по щекам. Порываясь еще раз попробовать хоть как-то облегчить ее состояние, четко понимал, что счет пошел на часы и около четырех все должно закончиться.

Агония. Весь вечер и ночь жена стояла на коленях у ее постели. Держа маму за руку, она читала, читала, читала…. Молитвы сменялись одна за другой. Мама слушала и еле заметно сжимала её руку. Вздох, ещё…. В 4.30 мамы не стало.

Смерти не кому не пожелаешь. Но, честно говоря, такому уходу из жизни….

На этом хочу остановиться. Смерть ни кого не красит, но умирать можно по-разному. И врачи. Да что собственно врачи. Мы не многое можем, но иногда…. Иногда нам что-то удается. И это что-то наполняет нашу жизнь смыслом.

Учитель.

Задуматься о смысле жизни, найти в ней свое место, не потеряться и не запутаться в бытовых проблемах, попытаться понять себя и окружающих, может это и есть то, ради чего мы живем и умираем.

Ростислав Георгиевич жил в соседнем доме и преподавал в школе русский язык и литературу. Высокий, худой, седовласый, умудренный жизнью еврей, за плечами которого Отечественная. Негнущаяся раненая нога, изглоданная остеомиелитом и постоянная боль, не давали забыть о прошлом. Война жила с ним всегда. И только когда он говорил о творчестве великих людей, война оставляла его и пряталась в глубины его души…. Когда он болел, мы заходили к нему домой, где жил он и его книги. Они занимали все пространство комнат, огромными стопками лежали на полу, подоконниках и всевозможных стеллажах. Сказать, что он много читал это не сказать ничего. Читал, читал, читал… читал сам и давал читать нам. Имел один костюм и практически все деньги тратил на книги. Такому количеству книг могла бы позавидовать любая библиотека. Окружающее его мало интересовало. Он жил среди Печориных, Ростовых и летящих по степи Блоковских кобылиц. Он тонко чувствовал, понимал и учил этому нас. О войне говорил мало и не так как в кино. Его война была другой. Молодым гражданином лейтенантом он поднимал в атаку штрафбатовцев. Они шли в атаку за смертью или кровавым прощением, жили и умирали с молитвой или матерщиной на устах. Каждый умирал за себя, не веря в справедливость на земле и все же на что-то надеясь. Уже там, в окопах, он научился отгораживаться от реальной жизни, уходя в мир Есенинской сини и Болдинских просторов.