Остров тайн - Владимир Акентьев

Только там. Капитан предположил, что в лесу их не может быть.

Совершенно верно. Монструм мирабилис развивается лишь на открытом месте Но все же, как мог он вырваться из лаборатории?.. Ведь он способен только к вегетативному размножению…

Стожарцев с ребятами догнали капитана и Максимыча. И вдруг Ермоген Аркадьевич беззвучно расхохотался:

— Цицерон! Конечно, это его проделки. Безусловно… Я однажды застал его за попыткой оторвать от стебля монструма почку и тогда же накрыл хищника колпаком. Но как Цицерон ухитрился все-таки проникнуть под колпак — ума не приложу… Исключительно одаренный субъект!

Цицерон? А кто это?

Розовый какаду, — улыбнулся Стожарцев. — Он столь же одарен, сколько и упрям. Бездну усилий затратил я в надежде, что он станет в конце концов моим собеседником, но он произносит только одно слово, да и то — греческое!

Так это же Эрик!..

Как вы сказали? Эрик?.. А-а, все ясно: вы уже познакомились с моим красноречивым другом.

— Он нашу Валюту особенно полюбил. Девочка зарделась:

Ермоген Аркадьевич, мы тут. на острове, видели кукушкины слезки. Совсем такие, как у нас, только…

Понимаю, понимаю… Так это и есть «эврика». А!.. Вы это уже заметили?.. Собственно, ее нельзя назвать самостоятельным видом, правильнее считать ее вариантом орхпса макулата… Видите ли, я таким образом отметил окончание очень важного этапа в работе над пигментам!. Но почему именно это Архимедово слово так понравилось Цицерону — ума не приложу… — И Ермоген Аркадьевич снова засмеялся своим беззвучным смехом. — Но вот и сама лаборатория.

При выходе из коридора открылся такой же обширный зал, как и предыдущий, лишь светящийся потолок был несколько ниже. В одном углу зала помещалось длинное каменное здание с широкими окнами и множеством труб на низкой крыше. Перед ним — квадратный бассейн, частью покрытый стеклянными рамами. Здание соединялось крытой верандой с небольшим коттеджем, обшитым тесом. По стенам вился плющ. Около крыльца— маленькая полянка с невысокими темно-зелеными елями и тремя стройными березами…

Стожарцев открыл дверь; предварительно сняв приколотую бумажку:

— Господа, прошу.

*

Посланный на разведку старшина доложил, что глубина воды больше семи футов.

Клайд Годфри выругался. На этом проклятом острове его просто преследует злой рок!.. А мешкать нельзя: каждая минута играет на русских… Сколько простоит вода?.. Во всяком случае, не видно сколько-нибудь заметного течения. Goddem! не стоять же здесь неделю!

Нашел! — Клайд вскочил, приложил бинокль к глазам. — Конечно, озеро тянется по всей долине… Старшина!

Есть, сэр.

Возьмите всех людей, кроме Кента, от него толку не будет… Захватите и тех двоих, что встретите по дороге. Отправитесь к «Фэймэзу». Моторную лодку и спасательный плот перетащите через береговой хребет и по озеру обратно сюда. Сейчас 12.38…— Клайд прикинул в уме: час пятнадцать до бухты; час, максимум полтора, на переброску лодки и плота; пятнадцать минут по воде. Всего — три часа. — В пятнадцать сорок пять вы должны быть здесь.

— Есть, сэр, в пятнадцать сорок пять быть здесь.

Через небольшую переднюю наши друзья вошли в просторное помещение. Вдоль стен громоздились бесчисленные полки, стеллажи и шкафы, тесно уставленные склянками, бутылками, колбами, металлическими и стеклянными баллонами, банками, резиновыми и матерчатыми мешками, ящиками, бочонками… И везде аккуратно наклеенные этикетки с надписями по-русски, по-латыни, с какими-то знаками, рисунками, схемами… Одну стену занимал книжный шкаф.

В середине зала — столы. Только три или четыре из них были относительно свободны, все же остальные уставлены растениями в горшках, ящиках, стеклянных сосудах и какими-то непонятными приборами, загадочно сверкавшими стеклом, медью, полированным деревом…

Особенно привлекал к себе внимание тянувшийся почти во всю длину помещения стенд, занятый сложней шим сооружением из сотен резервуаров всех размеров — от горошины до внушительного баллона в человеческий рост вышиною, соединенных между собою стеклянными и резиновыми трубками, змеевиками, тончайшими проволочками и металлическими стержнями. Были вмонтированы оптические приборы, напоминавшие не то микроскопы, не то теодолиты, и множество измерительных приборов. Здесь также находились какие-то непроницаемо изолированные камеры, экраны, самопишущие приборы, насосы, сифоны, миниатюрные двигатели, пульты и распределительные щиты. Все вместе составляло непостижимую симфонию стекла, дерева, металла… В узком зеркальном поясе отражалось:

Стожарцев снял стеклянный колпак. Под ним проклюнулся какой-то крошечный проросток, который стал увеличиваться на глазах:

— А об этом созданьице я не успею рассказать, как он… Вот — вырос и отцвел!

Наши друзья только переглянулись.

Я сделаю своей юной соотечественнице подарок… — С этими словами Ермоген Аркадьевич подошел к миниатюрному никелированному бункеру. — Мадемуазель, не соблаговолите ли заказать по своему желанию цветы, которые завтра утром расцветут здесь?

Как… заказать? — не поняла Валя.

Они будут красивы, как только вы сами этого пожелаете. — Он достал из бункера зерно и положил на ладонь. — Это семя растения из лилейных. Если его посадить, то…

Стожарцев повернул какой-то рычажок у аппарата, отдаленно напоминающего старинную фотокамеру. Выдвинулся крошечный столик из полированного кварца. Ермоген Аркадьевич положил на него семя, закрепил упругим прозрачным зажимом. Столик ушел в недра таинственного аппарата. Старый ученый последовательно, одну за другой, нажал десятки полтора кнопок на небольшом пульте. Тотчас на темном экране появилось изображение довольно крупного цветка, напоминавшего тюльпан, только с более вытянутыми лепестками. Цветок был палевый, с редкими пунцовыми пятнышками.

Так вот, друзья, если это семя посадить, то у выросшего из него растения будут такие цветки, как на экране… Размытость контура указывает амплитуду индивидуального колебания размеров, дрожание крапинок отражает возможные отклонения в их топографической локализации… А теперь мы сотрем пигменты… — Стожарцев нажал еще несколько кнопок. Цветок на экране поблек, лепестки обесцветились, стали мутно-белыми. Затем на них проступили зеленые жилки.

Пигменты стерты. Это условно, конечно, поскольку речь идет не о самих пигментах, но о заложенных в семени биологических факторах, которые в процессе его развития привели бы к образованию тех или иных красящих веществ. Но мы на этом не остановимся. Мы просто расчистили себе поле деятельности, так сказать, загрунтовали холст, а теперь будем на нем писать… Вы, конечно, знаете, что окраска цветов зависит от пигментов, растворенных в клеточном соке или в белковых структурах растения… — Стожарцев окинул быстрым взглядом лица слушателей и продолжал. — С помощью этого аппарата семя подвергнется действию самых различных агентов: химических — они, пожалуй, главные, — физических и других. Результатом этого соединенного воздействия на живую протоплазму будет создание в ней предпосылок — уже биологических, заметьте это — образования в процессе развития тех или иных пигментов… по нашему выбору, поскольку мы будем наблюдать за экраном и сможем прервать работу, когда найдем нужным.

Повернув кремальеру какого-то сложного громоздкого аппарата, Стожарцев освободил латунный, покрытый золотым лаком, диск:

— В теле диска вы видите гнезда, в которые вставлены разноцветные призмы специального стекла, окрашенные кристаллы, натуральные драгоценные камни: рубины разных оттенков, аквамарины, алмазы… Взгляните сюда, они хорошо видны. Назовем эти линзы светофильтрами. Так вот, свет, проходящий через светофильтры и собранный затем оптической системой в тончайшие пучки, будет облучать живое вещество семени, вызывая в протоплазме изменения, диктуемые целью эксперимента… Естественно, это схема, дело обстоит значительно сложнее — отнюдь нельзя это облучение отождествлять, скажем, с окрашиванием… Кстати, из многих агентов, действию которых подвергается семя, свету принадлежит далеко не первая роль…

Стожарцев замолчал и несколько мгновений смотрел прямо перед собой:

— Если только разделение факторов на первостепенные и второстепенные имеет вообще какое-нибудь реальное основание… — добавил он неожиданно.

Вложив диск в прибор, Стожарцев включил несколько ламп различной мощности и подошел к пульту управления:

— Наблюдайте за экраном…

Теперь от экрана невозможно было оторвать взгляд: вот бледные лепестки порозовели, волна сгущающегося цвета пробежала снизу вверх, окрасив их темно-рубиновым блеском, густым и глубоким в центре и прозрачным, как светящееся облако, по краям. Затем в рубиновую гамму вплелся фиолетовый компонент, края же лепестков окрасились нежно-голубой каймой… Не отрываясь от пульта, Стожарцев показал Вале кнопку: