Псевдонимы русского зарубежья. Материалы и исследования - Сборник статей

К таким словарям и справочникам по форме близка «Дачная энциклопедия» с ироничными характеристиками дачных и курортных местностей, например:

Панемуни – пригородная дача. Специальные пылевые ванны. Целебная пыль. Природа весьма богата: пригородные пьяные, гармошки, ругань и мальчишки с камнями. Очень легко поправляется здоровье у дачевладельцев в виду не нормированных цен на дачи[431].

По теме это сочинение перекликается с многочисленными рассказами и фельетонами Бухова с дачным сюжетом, включая «Дачную энциклопедию» с толкованиями таких «дачных» понятий, как гамак, удочка, пианино, мухоловки, купальный костюм[432]. Дополнительным аргументом принадлежности Бухову текстов, подписанных фамилией Зайцев, может, вероятно, служить название пародийной газеты «Страшный заяц», помещенной в «Эхе» 1 мая 1927 г. от имени А. Панина[433].

Таким образом, с большой степенью вероятности к публикациям А. С. Бухова в ковенской газете «Эхо» можно отнести тексты, подписанные псевдонимами Никанор Пташкин, Н. Пташкин, Чужой, Граф Егор Полулитров, Н. Зайцев, Ф. Зайцев.

Людмила Спроге

Загадка старца Ф. К.: чей криптоним ЛК в рижской газете «Слово»?

Реальная связь между двумя криптонимами – Ф. К. и Л. К. – достаточно затейливо предстает в библиографической описи недолго выходившей в Риге газеты «Слово»: от 5 декабря 1926 г. в № 350 на стр. 32 читаем в левой колонке, где зафиксирован перечень авторских имен, – «Л. К. Старец», а в правой части страницы, где даны заглавия газетных текстов, – «Фёдор Кузьмич был масоном?»[434]. С одной стороны, перед нами уже известный, благодаря тыняновскому подпоручику Киже, механизм порождения «новых имен», а с другой – трудно объяснимый пропуск в персональном перечне биобиблиографического справочника, в который составитель постоянно вносил корректирующие записи – вставки и исправления – уже после выхода его в свет[435]. Тем не менее «Старец» был сдвинут к литерам Л. К., образовав тем самым неизвестного для медийного пространства Риги 1920-х годов автора; правильное же прочтение публикации в «Слове» было таким: Л. К. «Старец Фёдор Кузьмич был масоном?Новые данные о загадочной личности».

Автором статьи о «Томском старце»[436] был соредактор «Слова» (совместно с Николаем Бережанским) Иван Созонтович Лукаш, который, подписывая свои газетные публикации псевдонимом, обыкновенно ставил первые две буквы своего имени – Ив. – и фамилию, образованную из отчества – Сазонов[437]. Под псевдонимом Ив. Сазонов Лукаш опубликовал в «Слове» около десятка статей, вторым по частотности корреспонденций является «инициальный» псевдоним И. Л.[438] (=Иван Лукаш), затем единичная публикация под литерой В.[439], но подобная им по краткости подпись Л. К. за писателем не числилась. В то же время криптоним ЛК был достаточно распространенным в латвийском пространстве русской прессы и даже «узнаваемым». В газетах «Рижский курьер», «Маяк», «Вечернее время» так подписывал некоторые из своих публикаций питающий страсть к мистификациям и к прономинациям Леонард Король-Пурашевич[440]. Он работал в тех же изданиях, что и Лукаш, который в берлинский период своей жизни деятельно сотрудничал с газетой «Сегодня», так же как в самом начале двадцатых годов и сам Кормчий, а затем с переездом из Берлина в Ригу (в 1925 г.) оба публиковались в газете «Слово». Более того, в данном контексте следует упомянуть. что известный рижский поэт-сатирик Лери (Владимир Клопотовский) тоже иногда ставил ЛК, то есть Лери-Клопотовский, под своими текстами, его перу, кстати, принадлежит стихотворение «Москва под псевдонимом»[441]. Если не рассматривать инициалы как стратегию маскировки, то, с одной стороны, непонятно, почему Лукаш подписал несколько статей в «Слове» ЛК, буквами, не соответствующими его имени и отчеству (как в упомянутом выше более распространенном псевдониме); с другой стороны, можно предположить, что «псевдоинициалы» взяты автором из первой и третьей литер в его фамилии: ЛуКаш.

Однако нельзя не заметить, что с первых номеров выхода в Риге, сознательно или спонтанно, газета «Слово» сконцентрировала внимание своих читателей на имплицитных и эксплицитных проявлениях в номинациях: это статья парижского автора Александра Салтыкова «О магии имени»[442], печатавшаяся со второго номера с уведомлением «продолжение следует»; несколько публикаций Николая Бережанского[443] об опечатках, которые порождают немыслимые имена и нелепицы в печати[444], а также его критические материалы с заголовками, обыгрывающими псевдоним, – «Горькое о Горьком»[445] и «Мистер Макс Горки»[446] – или озаглавленные антионимами (контрастными псевдонимами) – «Сахар Медович [т. е. М. Горький – Л. С.] снова лжет»[447].

Обзор de visu 1035 номеров газеты «Слово» и 13 выпусков еженедельника «Наше слово» (с ноября 1925 г. по август 1929 г.) дает вполне определенный реестр «аббревиатурных» подписей, часто сокращенных до двух и одной литер, они были поставлены под более чем шестидесятью публикациями, среди них встречаются следующие: А., Аэль (А. Л.), В. К-зе, Е. М.О., В. Ф., Я. Эй-н, Д. С., С. В-ий, А.И, С. Г., В. Ф., Лев К., В. О-в, К., З-ъ, П., С. Ш., Д. Д-ов, С. С., Фита, Н. И.М., Л. К. (Лека), Борис Ф., С. С.С., Н. Б-в., Л. Б., БВИ, Р. А., Ив. З., А. Д., М., В. Эй-ич, Л. Б., Л.Б-г, Б. М., С.Л-ни, Д.Д-в, С. А.И., Е.М-ая, И. Н., В. П-н, Н. З., В. М., И. С., В. Л-ар, М. Д-н, Бр., А. М., Г. Д., Н., Т., Л., Т., Н., Н. А. Среди этого инициального ряда ЛК встречается нечасто: кроме упомянутой статьи о старце Федоре Кузьмиче Лукаш подписался так под двумя статьями о русских художниках, приуроченными к датам их памяти[448].

Поводом к созданию газетной статьи с интригующим подзаголовком «Новые данные о загадочной личности» послужили, как представляется, три обстоятельства. Первое из них – это экзистенциальная для духовной жизни Лукаша тема масонства: – еще в бытность свою в Берлине, а затем в Риге и позже в Париже он был близок к литературным группам, связанным с масонством[449]. Предлагая читателям «Слова» дешифровать «записи на лентах из мешочка», о котором старец будто бы сказал: «В нем моя тайна», – Лукаш настойчиво указывает на масонские знаки и символы:

Надпись на обратной стороне одного из листочков означает, вероятнее всего, дату прибытия Федора Кузьмича в Боготольскую волость – 1837 г. 26 марта в 43 партии ссыльных, что вполне согласуется с соответствующими справками. Что же касается лицевой стороны этого листочка, то, по-видимому, это ключ к масонскому шифру, а записи на другом листочке представляют какие-то формулы или выражения, написанные по масонской тайнописи. […] Форма листочков, – в виде лент, – тоже была в употреблении у масонов. Масонских шифров cуществовало очень много, и весьма возможно, что работы специалистов по русскому масонству могут дать очень много для разгадки «тайны» Ф. К. […] Таким образом, признавая даже вполне доказанным, что Ф. К. не был Александром I[450], все-таки остается еще неразгаданным вопрос о том, кем же он был на самом деле[451].

Во-вторых, легенда о старце волнует писателя Лукаша, так как в это время он работает над историческим сюжетом из эпохи 1812 года, романом «Пожар Москвы», который издаст уже в Париже в издательстве «Возрождение» в 1930 г. В описываемый период Лукаш публикует в латвийской периодике несколько исторических сюжетов о кончине Павла I и о его призраке, увиденном в зеркале сыном-отцеубийцей, о «дней Александровых прекрасном начале», о войне с Наполеоном и др., некоторые из них будут включены в ткань романа. Одна из глав будущего романа, «Исход московский», вышла в юбилейном номере журнала «Перезвоны» к 115-й годовщине Отечественной войны[452]. Эта публикация предваряет эссе Н. Бережанского, с которым Лукаш ознакомился, и оно было близко ему по отражению концепции нравственного перелома – одной из сюжетных коллизий будущего романа. Манифестация мотива искупления в эссе фольклориста Бережанского[453] подается в смысловом ключе народной «историософии»[454], что корреспондирует с отражением фактов истории в «Пожаре Москвы», текста, пронизанного масонскими коннотациями.

И, наконец, в-третьих, эта сама «проблема псевдонима» как последствия «самозванства», то есть присвоения чужого имени, о котором в цитированном эссе из «Перезвонов» говорится, что в данном случае было бы неверным прибегать к безапелляционным утверждениям, так как легенда о старце есть явление, обратное самозванству, т. е. «самозванец тот, кто выдает себя за другого или разыгрывает неподобающую роль; здесь, наоборот, загадочный человек всеми силами старается скрыть свое происхождение, свою бывшую жизнь и не претендует ни на какую роль»[455]. Несмотря на то что здесь Бережанский противоречит самому себе, проблема «чужого имени» разрешается им только в функциональном аспекте; как литератор он прибегает к нескольким псевдонимам, претендующим на репрезентацию своего мировоззренческого, биографического или телеологического вектора.