Псевдонимы русского зарубежья. Материалы и исследования - Сборник статей

Оба автора столкнулись на путях Добровольческой армии с оскорбительным безразличием гражданского населения, и у обоих есть жесткие определения бездействующего, паразитирующего юга, увиденного собственными глазами:

Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала «великая социальная революция», у многих из нас все чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль.

Эта мысль настойчивая.

Она – темная, мрачная, встает в сознании и властно требует ответа.

Она проста: а что же будет с нами дальше?

Мы проанализировали свое недавнее прошлое. О, мы очень хорошо изучили почти каждый момент за последние два года. Многие же не только изучили, но и прокляли.

Что же будет с нами?..[369]

В том же году чуть раньше А. Ветлугин пишет о вере в будущее освобождение России, о том, что

[…] придет очередь изголодавшегося, истосковавшегося от безработицы и застоя севера освобождать юг от маразмов бездарности, растления, паразитизма.

Ходишь по Ростову, Екатеринодару, Новороссийску, присматриваешься, прислоняешься, останавливаешься – и с какой-то душащей радостью думаешь: какое все же счастье, что здесь лишь начало, лишь этап, а жить и строить будем там, в милой широкой Москве, в строгом мощном Петербурге![370]

О двух «югах России» (А. Ветлугин) пишет и Булгаков:

Расплата началась.

Герои-добровольцы рвут из рук Троцкого пядь за пядью русскую землю. И все, все – и они, бестрепетно совершающие свой долг, и те, кто жмется сейчас по тыловым городам юга, в горьком заблуждении полагающие, что дело спасения страны обойдется без них, все ждут страстно освобождения страны.

И ее освободят[371].

Ожидать искренности от Ветлугина, сотрудничающего в газете ОСВАГа, не приходится, в 1919 г. даже ему, обладающему, по словам Е. Д. Толстой, «фантастической информированностью» и «необычайным знанием материала», не дано понять исхода событий. Но из статьи в статью под разными псевдонимами он пишет о победах Добровольческой армии, предсказывая ей близкий триумф. Так оценивается, например, завоевание Воронежа: «Еще один “красный Верден” не оправдал репутацию “неприступности”. […] Взятие Воронежа есть начало конца генерального сражения. Развязка близка»[372]. Он торопится настолько, что даже успевает объявить о взятии Петрограда: «Получение снаряжения и танковой армии ген. Юденича, с одной стороны, и невозможность для красных бороться одновременно на четырех фронтах решили судьбу Петрограда»[373].

Там, где А. Ветлугину положено быть оптимистом «по службе», Булгаков живет верой или заклинает самого себя: «Мы будем завоевывать собственные столицы. И мы завоюем их»[374].

Порой ход их мысли совпадает удивительным образом: именно так в дни тяжелых боев и высокого напряжения духа оба писателя подоплеку происходящего усматривают даже не в революции как таковой, не в ошибках тех или иных политиков или военачальников. Для них первопричина в том, что в России с традиционно важнейшего места на аксиологической шкале стронут труд. Булгаков с завистью вглядывается в фотоснимки мирного труда в других странах:

Недавно мне пришлось просмотреть несколько экземпляров английского иллюстрированного журнала.

Я долго, как зачарованный, глядел на чудно исполненные снимки.

Колоссальные машины на колоссальных заводах лихорадочно день за днем […] куют, чинят, строят… […] На Западе кончилась великая война великих народов. Теперь они зализывают свои раны. Конечно, они поправятся, очень скоро поправятся!

И всем, у кого, наконец, прояснился ум, всем, кто не верит жалкому бреду, что наша злостная болезнь перекинется на Запад и поразит его, станет ясен тот мощный подъем титанической работы мира, который вознесет западные страны на невиданную еще высоту мирного могущества.

А мы?

Мы опоздаем…

Мы так сильно опоздаем, что никто из современных пророков, пожалуй, не скажет, когда же, наконец, мы догоним их и догоним ли вообще?[375]

А. Ветлугин, много размышляющий о том, что Добровольческая армия не объявила в будущем устройстве России приоритет труда, видит вокруг всеобщее нежелание трудиться, которое наносит стране значительно более ощутимый удар, нежели так называемый «позорный Брестский мир»:

Три с половиной года войны, две с половиной революции, 120 миллиардов бумажек с самыми фантастическими подписями, 80 миллионов русских людей, корчащихся в обезьяньих лапах большевизма; невыясненное (!) число миллионов убитых, искалеченных, расстрелянных, зарубленных, повешенных, заживо зарытых, «без вести пропавших»; необъятные отнятые земли, сожженные дома, вырубленные леса, умерщвленная промышленность, потопленный флот, астрономические долги…

Таковы итоги. Таково только начало, ибо самое страшное не в них, не в том, что нами утрачены Польша и Финляндия.

Последним роковым ударом окажется тот несомненный факт, что за войну и революцию мы окончательно разучились работать.

Север и юг, восток и запад, город и деревня – все одинаково заражено маразмом упорного нежелания палец о палец ударить. […] Рабочие отказываются идти на заводы и предпочитают путешествовать на крышах вагонов с мешком хлеба или бутылью спирта.

[…] Такова Россия… Птицы небесные, не сеем, не жнем… а только перелетаем из города в город и щебечем о чем-то невнятном и тоскливом…[376]

В «Грядущих перспективах» Булгаков совпадает с этой филиппикой почти текстуально:

Тогда страна окровавленная, разрушенная начнет вставать… Медленно, тяжело вставать.

Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова.

Платить за безумство мартовских дней, за безумство дней октябрьских […] за развращение рабочих, за Брест, за безумное пользование станком для печатания денег… за все!

И мы выплатим. […] мы, представители неудачливого поколения, умирая еще в чине жалких банкротов, вынуждены будем сказать нашим детям:

– Платите, платите честно и вечно помните социальную революцию![377]

Это пересечение взглядов двух писателей на возможную победу, а скорее на грядущее поражение показательно в свете их дальнейшей судьбы. Оставшийся на родине Булгаков, не имея возможности прибегнуть к прямому слову о Гражданской войне, претворил свой опыт и знания в «Белую гвардию» и «Бег». Эмигрант А. Ветлугин в 1920–1922 гг. написал об этой войне четыре книги, став объектом пристального внимания Булгакова, и после этого отошел от нее навсегда. Не пройдет и пяти лет, как А. Ветлугин навсегда покинет русскую культуру.

Павел Лавринец

Гипотетические псевдонимы А. С. Бухова в ковенской газете «Эхо»

А. С. Бухов, как известно, в 1920–1927 гг. был совладельцем, фактическим редактором и основным автором ковенской газеты «Эхо»[378]. Во избежание путаницы необходимо отметить, что после того, как газета была приостановлена литовскими властями по требованию советского постпредства, она короткое время (7 июня – 18 августа 1922 г.) выходила под названием «Эхо Литвы». На протяжении всех этих семи лет едва ли не в каждом номере газеты, по словам исследователя литовской периодики, читатель находил по несколько крупных публикаций, подписанных именем Арк. Бухова, псевдонимами Л. Аркадский (и Л. Ф. Аркадский[379]), А. Панин и другими псевдонимами и криптонимами или вовсе без подписи, авторство которых было тем не менее узнаваемо по изложению – живому, игривому, заражающему смехом и заставляющему думать[380]. К этим другим псевдонимам и криптонимам относятся, несомненно, производные от собственного имени (А., А. Б., Арк. Б., Б.) и от псевдонимов – Л. Арк – ий, Л. А – ский, инициалы А. П. (аббревиатура А. Панин), А. П – н, А. П – ъ, П – н. Бухов часть этих псевдонимов (А. Б., Арк. Б., Б., Л. Аркадский, Л. Арк – ий и т. п.) использовал прежде, до революции, Гражданской войны и начала работы в Литве, в петербургских / петроградских газетах и журналах 1911–1918 гг. («Синий журнал», «Новый Сатирикон», «Солнце России», «Всемирная панорама» и другие)[381]. Одной из причин использования Буховым псевдонимов была его незаурядная производительность: по свидетельству одного из сотрудников «Нового Сатирикона», он способен был писать по ночам «рассказ за рассказом, фельетон за фельетоном» и за ночь писал иногда 8–10 рассказов и фельетонов[382].

8 ноября 1927 г. вышел последний номер газеты, подписанный издателем Буховым (формально ответственным редактором значился к тому времени Б. Д. Павлов); издателем «Эха» стал Н. И. Радин, бывший сотрудник берлинского «Руля», а до того – ряда виленских газет и петроградских «Биржевых ведомостей». Двадцать дней спустя короткая заметка в разделе хроники сообщила, что «бывший издатель и фактический редактор “Эхо”» 27 ноября «с ночным поездом уехал из Каунаса в СССР»[383]. С уходом Бухова из «Эха» исчезли передовицы и обзоры международной политики Н. Рокотова (печатались с 5 ноября 1926 г. до 9 октября 1927 г.) и передовицы, подписанные «Политик» (с 5 октября 1926 г. до 13 октября 1927 г.). Кроме того, с 1921 г. и до 30 августа 1927 г. в газете постоянно печатались передовицы на политические темы и статьи с обзорами международного положения за подписью «Александр Михайловский» (и ее вариантами Алекс. Михайловский, Ал. Михайловский, А. Михайловский, А. Мих – ский, Ал. Мих – ский, А. М.). Такого же рода ответственные публикации, отражавшие позицию газеты (передовицы, статьи о внутреннем и внешнем положении страны, обзоры печати), печатались также за подписью «В. Николаев» (и В. Н.; 1921–1926), «Н. Солнцев» (и Н. С – в, Н. С – ев; 1926), «Gaudens» (1925–1926).