Псевдонимы русского зарубежья. Материалы и исследования - Сборник статей

Хотя свидетельское показание Брандта не состоялось – все свидетели защиты были отвергнуты председателем суда незадолго до заключительного судебного заседания в мае 1935 г., – он все же действовал за кулисами в качестве передаточной инстанции между Флейшхауером и Тедли и русскими эмигрантами в Париже. Марков и Степанов доверяли Флейшхауеру, однако де Поттeра они считали «провокатором и даже жидовским шпионом»[330] и отказывались поехать в Берн в качестве свидетелей. Брандт обещал, что совместно с Флейшхауером будет проводить расследование с целью добиться истины. «Всякие чувства дружбы будут временно отложены в сторону – одним словом, мы подойдем к делу вполне объективно, без всякого предвзятого мнения»[331]. Недоверие к де Поттeру было связано с тем, что тот прибегал в своей корреспонденции к многочисленным псевдонимам, что чрезвычайно сбивало с толку получателей его писем[332]. Однако Брандт видел в этом лишь человеческую слабость:

Нужно ведь считаться и с человеческими слабостями и недостатками. […] Есть люди, которые пишут такими «загадками», думая, что они этим способом страхуют себя от перлюстрации. Это очень наивно, но возможно. Лично я, а также, очевидно, и все, которые бывали на съездах, давно уже знают разные клички Поттера […]. Раньше были и другие имена. Мне, например, Поттер почти никогда не писал под своим настоящим именем, а всегда подписывался каким-либо другим (за исключением самых первых писем). Это была одна из его слабостей, которая, по-моему, была ни к чему, ибо таким способом от жидов не скроешься[333].

Флейшхауер, напротив, защищал применение псевдонимов:

Разные имена, которыми подписывается П[оттер], вызваны как раз соображением затруднить работу перлюстраторов, а отнюдь не для того, чтобы обманывать своих же друзей. Это общепринятое правило, и, напр., старик Фрич[334] в переписке со мной каждый раз подписывался иным именем, и я отлично знал, что это все тот же мой старый друг и учитель. Оттого я предполагал, что и другие это поймут. Все наши друзья во всех странах света всегда это отлично понимали и понимали, что это вызвано желанием обмануть перлюстраторов. Лишь излишней мнительностью, столь понятной и вызванной особыми обстоятельствами наших русских друзей в Париже, могу я объяснить это недоразумение[335].

Флейшхауер и де Поттeр, очевидно, стали жертвами их собственных конспирологических навязчивых идей. На мнимый «подпольный еврейский интернационал» они пытались ответить «арийским интернационалом антисемитизма», которому, как и его воображаемому врагу, приходилось действовать конспиративно, оперируя псевдонимами и закамуфлированными адресами[336].

Чтобы рассеять недоверие к де Поттеру, Брандт указывал на свое долголетнее знакомство с ним, а также на то, что слухи вокруг него до сих пор не получили подтверждения:

Лично я знаком с П[оттером] с 1922 года и не имел до сих пор никакого повода предполагать, что он является провокатором или чьим [бы] то ни было агентом. […] Мне давно уже было известно, что против П[оттера] распускались в Париже слухи, что он германский шпион. […] Одно время, но длилось оно недолго, поверил этому и Mgr. Umberto Benigni в Риме […], но в конце концов пришел к убеждению, что подозрения ни на чем не основаны. […] К сожалению, он, бедняга, скончался этим летом, а потому подтвердить он вышесказанное не может[337].

То и дело Брандт заклинал своих корреспондентов «ради святости всего этого дела ни в коем случае не отказываться от участия в процессе. Ведь этого только и добиваются жиды»[338].

Несмотря на всю конспиративную секретность, о Брандте узнали наконец и еврейские истцы, которые произвели расследования, выясняя его личностъ. Результаты, однако, были мизерные. В двух письмах еврейской общины Копенгагена к секретарю Швейцарского союза еврейских общин, кроме даты рождения Брандта, сообщалось лишь, что тот «известен в русских кругах как отвратительный антисемит» и что он «перевел [!] несколько книг о ритуальных убийствах»[339].

В 1930-е гг. Брандт входил в целый ряд подозрительных международных антисемитских сетей; его имя есть, например, в числе членов «совета» объединения «Alliance Raciste Universelle», архив которого находится в Москве[340]. На созванном Флейшхауером и де Поттeром тайном конгрессе «Панарийского движения» в Эрфурте в 1934 г. Брандт познакомился с княгиней Мэри Караджей (Mary Karadja; 1868–1943). Дочь шведского «короля алкогольных напитков» (Brännvinskungen) Ларса Олсона Смита (Lars Olsson Smith) и вдова посланника Османской империи в Стокгольме и Гааге посвятила себя писательскому делу, астрологии и спиритизму. Со своим особняком «Villa Lux» в Локарно эта состоятельная аристократка, владеющая несколькими языками, стала в межвоенные годы средоточием широко разветвленной сети «антисемитского интернационала». В 1934 г. она основала «Христианско-арийскую лигу охраны» (Christian Aryan Protection League) с целью способствовать «территориальному решению еврейского вопроса» на основе «мадагаскарского плана». В том же году она опубликовала в Париже под псевдонимом «W. Creutz» апологию подлинности «Протоколов» («Les Protocoles des Sages de Sion. Leur authenticité»), также по-шведски (Stockholm, 1934) и по-английски (Chicago, 1935). Брандт и Караджи вели в последующие годы бурную переписку[341]. Брандт, проявивший в своих письмах заинтересованность астрологией, переводил эзотерические писания Караджа на русский язык; княгиня поддерживала его экономически и назначила его своим литературным душеприказчиком и наследником своих издательских прав[342].

Еще в 1929 г. Бениньи сожалел о том, что автору книги о ритуальных убийствах не удалось найти издателя для перевода своего труда «на один из главных европейских языков»[343]. Однако, если верить Бостуничу, в это время уже готовилась публикация на немецком языке в издательстве Флейшхауера:

Исследование Бранта является наиполнейшим и наидобросовестнейшим из всех без исключения книг [так!], написанных на эту тему. Материал, собранный Брантом с трудолюбием пчелы, подавляет. Улики его страшны. Доказательства неопровержимы. А выводы сделает не один только русский народ, ибо книга его уже переводится на немецкий язык и выйдет в свет в известном антисемитском издательстве Бодунг в Эрфурте[344].

В 1931 г. Бостунич заявлял, что трехтомное исследование Брандта о ритуальных убийствах появится «вскоре по-немецки в издательстве У. Бодунг»[345]. Книга никогда опубликована не была. Однако она по крайней мере частично была переведена на немецкий язык, возможно, самим Брандтом. Королевская библиотека в Копенгагене обладает машинописью перевода второго тома; в справке библиотеки сообщается: «Содержимое – это предисловие на двух страницах, 204 страницы текста и 28 страниц со ссылками на литературу и указателями. Оно обозначено как произведение, конфискованное Датским Государством из “немецких библиотек в Дании” в 1945–1947 гг.[346]».

В марте 1941 г. имя Брандта появляется очередной раз в списке участников конгресса агентства «Welt-Dienst» во Франкфурте-на-Майне[347]. После этого его следы теряются. 26 июня 1961 г. он умер в Копенгагене.

Ирина Белобровцева

М. Булгаков и А. Ветлугин

В названной паре Ветлугин – Булгаков к авторам русской эмиграции относится только А. Ветлугин. Псевдонимами пользовались оба писателя, однако для Булгакова это было актуальным лишь в связи с работой в газете «Гудок», что диктовалось частотностью появления фельетонов и нежеланием подписывать настоящим именем заметки-однодневки, отчасти вымученные[348]. В. И. Рындзюн также прошел газетную школу, также часто использовал псевдонимы, которые, как представляется, до сих пор установлены не в полном объеме[349].

Эти два имени сопоставляются не впервые. В «Жизнеописании Михаила Булгакова», написанном М. О. Чудаковой, приводится фрагмент воспоминаний первой жены Булгакова Татьяны Николаевны Лаппы о том, что муж

часто приносил читать книги, «торопил, чтоб читала быстрей – нужно было их отдавать. Один раз, помню, принес книгу – “Записки мерзавца”, не помню автора. – Вот, читай». Это был роман А. Ветлугина, вышедший от апреля до лета 1922 года в берлинском издательстве «Русское творчество» и привлекший внимание и зарубежной русской критики (Роман Гуль напечатал в «Новой русской книге» уничтожающую рецензию), и отечественной, отнесшейся к автору более благосклонно. Рецензент журнала «Печать и революция» (1922, № 2[350]) признал за книгой значение «человеческого документа», «попытки весьма сведущего человека нарисовать картину душевного разложения целого слоя “зеленой” молодежи, которую старые деятели “того берега” склонны считать продолжателями своего обреченного дела». Еще раньше Вяч. Полонский, рецензируя в том же журнале (1922, № 8) предыдущую книгу А. Ветлугина «Третья Россия» (Париж, 1922), утверждал: «Сейчас Ветлугин еще пытается держаться по ту сторону черты, отделяющей его от “этой” России. Но что он стоит на пороге редакции “Накануне” – это несомненно»[351].